Утерянное Евангелие. Книга 1 - Страница 6

– Откуда столько злости у людей? – после долгой паузы задумчиво произнес Виктор.

– А от голода… – вдруг прямо заявил Павел. – Тебе знакомо это чувство? Или забыл?..

Виктор осекся. Он вдруг понял, что все эти годы, путешествуя, он познавал мир африканцев, папуасов, эскимосов, кого угодно. А вот то, что в душе у собственного народа, – он упустил… Его узкопрофильный взгляд – взгляд маленького, но функционера, погрязшего в буднях телевизионного конвейера. Это взгляд владельца футбольной команды, не знающего, что такое по-настоящему получить по ногам в штрафной площади. Это – взгляд толстосума-олигарха в третьем поколении, который никогда не знал, что такое полкилограмма картошки и пакет кефира в холодильнике, а до получки еще неделя. Одной фразой собеседник обрубил всю его спесь. Но, как и следует представителю «четвертой власти», Виктор не подал виду, что это его зацепило.

– Ты слушай меня, журналист. Я тебя уважаю! Никто другой тебе правды не скажет! Будут лебезить, восхищаться, просить автограф…

Виктор действительно задумался. Давно у него не было такой беседы.

– Кстати! – вдруг поменял тон Павел. – Ты мне должен… автограф!

Мужик засмеялся. Ничто человеческое не было ему чуждо, и иронии ему было не занимать.

– Для тебя? Сколько угодно! – абсолютно искренне ответил Виктор.

– Держи краба! – протянул руку журналисту еще недавно злившийся собеседник и расплылся в широкой честной улыбке.

…До самого утра Виктор не мог уснуть. Рядом, на нижней полке тихо посапывала младшенькая Даша, на верхней обустроилась Лиза и видела, должно быть, десятый сон. Уснул и его собеседник Паша, отвернувшись к стенке. Серость зарождающегося нового дня уже пробивалась сквозь окно. Серость… в душе серость, от услышанного, от увиденного и прочувствованного за последние дни. Она выплыла, как осеннее облако среди ясного погожего дня. Лавров уже почти не думал о злой шутке недотепы Паши на сельском пруду, хотя раненые легкие еще побаливали. «Смотри-ка. И тот Паша, и этот – тоже Паша. Имя редкое, а люди частые…»

Журналист думал обо всем понемногу. О людях – голодных, поэтому злых. Злых до глупости, до жестокости, до самоуничтожения… Как эти родители, что потеряли одного сына и отправили в тюрьму другого…

«…Отличный сюжет. Можно будет сделать неплохой эксклюзив… Опять ты думаешь обо всем потребительски, Лавров!» – укорял себя Виктор. Но, с другой стороны, что он мог сделать? Каждый занимается своим делом, и Лавров просто не мог оставаться в стороне. Вот он приедет из Австралии и обязательно…

«Об этом, действительно нужно будет снять программу. И, может быть, не одну…»

Женщина средних лет сидела на тяжелом табурете у ниши. На ее еще совсем не старом лице, в уголках губ образовались глубокие складки, что говорило о недавней потере родного человека.

Яркие солнечные лучи пробивались сквозь фигурно зарешеченные оконца, слепили зайчиками и заставляли непроизвольно улыбаться. Человек – дитя природы и, неся бремя жизни под солнцем Иудеи, не может не улыбаться ему.

Не было слез. Были покой и смирение. Здесь, у высокого кованого жертвенника в просторной зале молитвенного дома, думалось о вечном, и все земное казалось пустым и напрасным.

Ветхий, но чистый балахон женщины относил ее к небогатому, но благородному сословию ремесленников, не боящемуся летнего зноя и живущему на трудовые доходы.

Сидевший за столом молодой мужчина в римской белой тунике и бордовом плаще внимательно рассматривал ее. Минуту назад он дал знак легионерам, приведшим ее, удалиться.

– Почему ты дрожишь? – спросил мужчина по-арамейски.

– Я не дрожу, но если тебе так угодно… – тихо ответила собеседница.

– При слове Рим все должны дрожать!

– Ты римлянин? – иудейка недоверчиво подняла бровь.

– Я тарсянин. Меня зовут Шаул из Тарса. Запомни это!

– Почему я должна запоминать это? – равнодушно спросила женщина.

– Потому что я один из тех семидесяти, что вершат правосудие! Мы – Синедрион! И в наших руках твоя жизнь! – торжественно провозгласил представившийся Шаулом.

– А что, разве правосудие и лишение жизни – это одно и то же?

– Молчать! – тяжелый кулак Шаула опустился на стол с такой силой, что глиняная чаша едва не опрокинулась, забрызгав водой отшлифованную столешницу…

На крик в проеме широкой двери появились все те же легионеры, которые привели женщину на допрос, – отряд в светло-серых туниках, сверкающих серебром нагрудниках одного цвета с тяжелыми шлемами и ярко-красных плащах. Но, увидев недовольный взгляд «следователя» из Синедриона, воины тут же вышли обратно. В эту минуту сюда вбежал маленький испуганный писец с папирусами в холщовой сумке и тростниковыми палочками для письма в руке. Шаул смерил его мимолетным взглядом, и тот спрятался в углу, поспешно готовясь к скорописи.

– Я мог бы сломать тебе шею одним движением пальцев, – жестоко улыбаясь и шипя от злости, выдавил из себя тарсянин и посмотрел на свою широкую ладонь.

– Да, – покорно согласилась женщина в буром балахоне. – Но тогда для чего было приводить меня сюда? Ты же хотел что-то узнать?

Шаул, обезоруженный речью женщины, встал и, заткнув большие пальцы рук за широкий пояс, сделал несколько шагов вокруг стола.

– Я – иудей, – неожиданно выдохнул он, потерев пальцами короткую черную бороду. Его смуглое лицо совсем не напоминало о том, что еще полминуты назад багровый от злости чиновник готов был броситься на хрупкую гостью. – …И ты – иудейка. Мне бы хотелось что-то сделать для тебя. Отвечай на вопросы честно и не пытайся ничего скрыть от меня. Это сохранит тебе жизнь. Тебе это понятно?

– Да, господин.

– Обращайся ко мне «рав Шаул», я римский гражданин, но раввин.

– Да, рав Шаул.

– Ты поймешь, если я буду говорить по-гречески?

– Пойму, – односложно ответила женщина, с отрешенной улыбкой глядя на лучи солнечного света.

– Я буду задавать тебе вопросы на греческом, ты отвечай на арамейском. Твои ответы должны быть понятны любому члену иерусалимского Синедриона, будь он иудей или эллин.

– Хорошо, господин…

– …Рав Шаул! – еще раз рявкнул раввин.

– Хорошо, рав Шаул, – еще спокойнее повторила женщина.

– Итак, начнем! Как тебя зовут?

В руке писца заходила тонкая палочка, скрипя по длинному полотну папируса.

– …Как тебя зовут? – повторил Шаул.

– Мирьям.

– Откуда ты?

– Из Назарета, ты же знаешь.

– Не пререкайся, а отвечай! – сверкнул глазами грозный римлянин-тарсянин. – Сколько тебе лет?

– Сорок девять.

– Ты замужем?

– Я вдова.

– Как звали твоего мужа?

Ответа не последовало. Шаул уже собрался было вспылить в очередной раз, но Мирьям вдруг посмотрела раввину в глаза. Ее взгляд был чистым и беззлобным.

– Рав Шаул… зачем это все? Ты ведь хочешь узнать о моем сыне…

Желваки дознавателя заходили.

– Да! О смутьяне и отступнике Иешуа!

– Но вы и так убили его. Этого мало?

– Это было не убийство, а справедливая казнь! Или ты считаешь, что власть Рима…

– …Мой муж был плотником, – тихо перебила Шаула Мирьям. – А Иешуа – сыном плотника и никому не делал зла.

– Тогда скажи, почему твой сын Иешуа, сын Иосифа из Назарета, семнадцать лет не приходил на праздник Пасхи в Храм, как полагается любому благоверному иудею?

– Он всегда был где-то в дальних краях с караванами.

– Где бродяжничал и попрошайничал. Да? – с издевкой спросил Шаул.

– Где учился у Всевышнего постигать мир, – смиренно произнесла женщина. – В Египте, в Пальмире и Вавилоне, в Херсонесе Таврическом и в Танаисе Скифском…

– …И там он начал свои безумные проповеди! Да?

– Там он вел беседы с мудрецами о Боге, о жизни, о смерти.

– Как христианский сектант… – продолжал язвить раввин.

– …Как ма[1], – поправила раввина Мирьям.