Укридж и Ко. Рассказы - Страница 84

Я ушел от дворецкого совсем разбитым и нёсколько следующих дней провел словно во сне. Затем я взял себя в руки настолько, чтобы обратить свои мысли, пусть и вяло, на насущные потребности жизни. Я начал предпринимать шаги для получения займа на приобретение вечернего костюма.

Но я был уже не прежним. Дважды из-за неизбывной апатии я допускал, чтобы многообещающие возможности успевали свернуть в переулок и улизнуть неподоенными. А когда однажды утром я столкнулся на Пиккадилли с Чокнутым Коутом и сказал: «Приветик, Чокнутый, старина, великолепно выглядишь, можешь одолжить мне пятерочку?» — то он сделал вид, будто я намекнул на пять шиллингов, каковые тут же и отстегнул. Я же просто с полным равнодушием обрючил монеты. Казалось, все это не имеет ну ни малейшего значения.

Ты помнишь Чокнутого Коута, который учился с нами в школе? Ну, свихнутый, который шагает по жизни, всего на дюйм опережая психиатрическую экспертизу, но при этом сказочно богатый? Если он застрял в каком-то уголке твоей памяти, то, вероятнее всего, как типчик, который ржет громче и улыбается шире всех остальных твоих знакомых. Его следовало бы признать сумасшедшим еще десять лет назад, но никто не станет отрицать, что натура у него солнечная.

Однако в то утро его чело омрачала туча. Он словно бы над чем-то размышлял.

— Хоть поклянусь, что она велась нечисто, — услышал я от него. — Как по-твоему, могла она быть чистой?

— О чем речь, Чокнутый, старый конь? — спросил я. Пять шиллингов — сумма мизерная, но вежливость есть вежливость.

— Да об игре, про которую я тебе рассказывал.

Я сообщил ему, что ни про какую игру он мне не рассказывал, и это его словно бы удивило.

— Не рассказывал? А мне казалось, что очень подробно. Я всем рассказывал. Вчера вечером я пошел в игорное заведение, и меня ободрали вчистую, и по размышлении я пришел к выводу, что игра велась нечисто.

Мысль о том, что кто-то вроде Чокнутого с его колоссальным состоянием шляется по игорным притонам, к которым я финансово никакого отношения не имею, разбередила старую рану, как ты легко можешь вообразить. Он спросил, почему я засопел, а я сказал, что и не думаю сопеть, а испускаю глухие стоны.

— И где это произошло?

— Да в Уимблдоне. В одном из особняков на Коммон.

Корки, бывают минуты, когда меня осеняет, что я ясновидящий. Едва он произнес эти слова, как я не просто догадался, что он имеет в виду, а уже твердо знал, что Теткорариум. И вцепился ему в рукав.

— Особняк? Как он называется?

— Да по-дурацки, как все они там. «Ясени» или «Плакучие ивы», что-то вроде.

— «Кедры»?

— Именно. Так ты его знаешь? Ну, я практически решил преподать этому гнезду мошенников хороший урок. Я намерен…

Тут я с ним расстался. Мне требовалось побыть одному. Подумать. Поразмыслить. Прокрутить это жуткое открытие в мозгу, беспощадно исследовать его до малейших деталей. И чем дольше я прокручивал его и исследовал, тем все больше я в ужасе отшатывался от черной ямины, в которую заглядывал. Ничто так не доводит человека чистой жизни и чистых помыслов до белого каления, как необходимость признать, насколько низко способна пасть человеческая натура, когда она поплюет на ладони и возьмется за дело всерьез.

То, что произошло, было более чем очевидно. Это дьявол в обличье дворецкого подложил мне свинью. Он был полностью разоблачен, как подлый двурушник чистейшей воды. Я еще только начал обрисовывать мое предложение, а он уже задумал попользоваться плодами моей прозорливости и широкого взгляда на вещи. И уж конечно, приступил к приготовлениям, едва я ушел.

Кинуться и обличить его явилось для меня делом минуты. Ну, не совсем минуты, поскольку до Уимблдона далеко, а такси было мне не по средствам. На этот раз он оказался в спальне моей тетки, видимо решив обосноваться там на данном отрезке времени. Я застукал его, когда он сидел, развалившись в кресле, покуривал сигару и складывал столбики цифр на листе бумаги. И очень скоро до меня дошло, что четыре пенса были потрачены втуне.

Я исходил из убеждения, что при виде меня субчик затрепещет. А он не затрепетал. Полагаю, человек такого покроя трепетать не способен. В конце-то концов трепетание — это результат того, что совесть выполняет свое назначение, а его совесть, уж конечно, была надежно замурована и подала в отставку, когда он еще ходил в коротких штанишках. Я грозно замаячил над ним, скрестив руки на груди, и сказал «змея!», а он сказал только «сэр?» и снова затянулся сигарой. И найти, что сказать дальше, было нелегко.

Однако я нашел и без экивоков обвинил его в том, что он слямзил мою идею и присвоил мои законные прибыли, а он признал все обвинения с самодовольной ухмылкой. Он даже — ты, Корки, с твоей чистой душой вряд ли способен этому поверить! — он даже поблагодарил меня за то, что я открыл ему глаза на такую замечательную возможность. И наконец, с невообразимой наглостью предложил мне пятерку в удовлетворение всех моих претензий, добавив, что недалек тот день, когда мягкосердечие его погубит.

Сначала я, разумеется, попытался принудить его к партнерству, пригрозив обо всем известить мою тетку, но он небрежно отмахнулся, сказав, что ему тоже кое-что про меня известно. И тем поставил точку, поскольку это отнюдь не исключалось. И тут, малышок, я высказал ему все.

С пренебрежением отмахнувшись от оскорбительной взятки, я награждал его эпитетами, которыми пользуются вторые помощники, обращаясь к матросам, и теми, которыми некоторое время спустя пользуются матросы, описывая вторых помощников в уединении кубриков. Затем, повернувшись на каблуке, я величественно вышел, остановившись на пороге, чтобы процитировать то, что однажды боцман сказал в моем присутствии бармену в Монтевидео, когда тот отказался обслужить его, так как он якобы уже наклюкался. И я захлопнул дверь. Меня переполняло радостное возбуждение. Мне казалось, что в крайне трудной ситуации я показал себя достойно.

Не знаю, Корки, совершал ли ты когда-нибудь красивый благородный поступок, отказавшись взять деньги, потому что они были грязными и складывались в мизерную сумму, но я всегда в таких случаях замечал, что неизбежно наступит момент, когда радостное возбуждение начинает угасать. Разум вновь водворяется на свой трон, и ты задаешься вопросом, не вел ли ты себя, совершая красивый благородный поступок, как последний осел.

Со мной это произошло, когда я наполовину осушил кружечку бодрящего пива в заведении на Джерми-стрит. Ибо именно в эту секунду туда вошел типчик из Боттлтон-Иста и сказал, что повсюду меня разыскивает. Ему требовалось поставить меня в известность, что я должен принять решение относительно конферанса не далее чем через сутки, поскольку власти предержащие дольше оставлять эту вакансию открытой не могут. И мысль, что я в твердом уме и здравой памяти отверг пятерку, благодаря которой поношенный вечерний костюм оказался бы в полной моей досягаемости, полоснула меня, как ножом.

Я заверил его, что непременно дам ему знать на следующий день, и вышел из пивной, чтобы мерить шагами улицы и размышлять.

Ситуация выглядела чрезвычайно трудной и сложной. С одной стороны, гордость не допускала, чтобы я приполз к этому чернодушному дворецкому и сказал ему, что все-таки возьму его запачканные деньги. И тем не менее, с другой стороны…

Видишь ли, когда старина Таппи уезжает из Лондона, мне просто не к кому обратиться за наличными, а я настоятельно нуждался в прилично оплачиваемом занятии в самом ближайшем будущем. А к тому же слова этого типчика про то, как он будет созерцать меня на ринге в вечернем костюме, воспалили мое воображение. Я просто видел, как мановением руки усмиряю бесчисленных зрителей и в воцарившейся тишине ставлю их в известность, что следующим номером будет четырехраундовый бой между Жирным Джонсом из Бермондси и Слизнем Смитом из Нью-Ката или кем-то там еще. И, должен признаться, нашел это зрелище опьяняющим. Мысль о том, что я — фокус бесчисленных взглядов, что каждое легчайшее мое слово встречается почтительным свистом, пощекотала мою гордость. Ну, бесспорно, малая толика тщеславия, но кто из нас от него свободен?