Укридж и Ко. Рассказы - Страница 82

— Тише там! — потребовал он.

Ну, ты знаешь, как подобное воздействует на зал, полный сограждан.

— Садись! — зашипела Многоголовая Гидра.

Разумеется, ничего хуже она придумать не могла. Скажи типчику с менталитетом Боевого, чтобы он сел, и он тут же заподозрит подвох и останется стоять еще решительнее, чем прежде.

— Кто-то тут треплется, и я этого не потерплю!

И что произошло в этот напряженнейший момент, когда для взрыва достаточно маленькой искры? На экране вдруг запел кто-то страдающий ларингитом.

Это был конец. Я увидел, как черное выражение на лице Боевого стало еще чернее. В ряду перед ним сидел хлипкий типчик, и по какой-то мистической причине Боевой решил, что именно он — вожак нарушителей тишины. И, наклонившись, он подергал коротышку за плечо.

— Это ты завываешь? — грозно осведомился он, выгреб типчика из кресла, будто устрицу из раковины, и поднял повыше. Полагаю, чтобы осмотреть его голосовые связки.

В следующую минуту дама коротышки, одна из тех женщин, которые не терпят глупостей, принялась мутузить Боевого зонтиком. Кто-то из заднего ряда прыгнул ему на плечи. Кто-то еще ухватил его за шею. И примерно за четверть часа свалка стала всеобщей. Я видел перед собой только смутный смерч, из глубины которого доносился голос Боевого. Но тут появились билетеры, администраторы, а в заключение целая свора полицейских. И все было кончено.

На следующий день Боевой предстал перед величественным ликом Закона, и судья, хорошенько его отчитав, дал ему четырнадцать дней за решеткой без права залога. Утром пятнадцатого дня я ждал у тюремных ворот, и он вышел из них натренированный до последнего волоска, без единой унции лишнего жира и с одной-единственной мыслью в голове. А именно: поквитаться со всем человеческим родом. И, что было крайне удачно, начать он жаждал с Однораундового Пиблса.

Остальное — достояние истории. Однораундовый Пиблс не оправдал своего прозвища на сорок пять секунд, поскольку Боевому потребовалось точно две минуты с четвертью, чтобы уложить его в лоск. Уходя с трибуны, я наткнулся на Окшотта, и, по-моему, мне еще не доводилось видеть дворецкого, позеленевшего до такой степени. Он походил на епископа, который только что обнаружил Ересь и Инакомыслие среди духовенства своей епархии. Не знаю, на какую сумму он погорел, но надеюсь, на все его накопившиеся к тому времени сбережения.

Вот что я подразумеваю, Корки, когда говорю, что звуковые фильмы мне нравятся. Те, кто занимается их производством, могут отвергать жвачку, которую ты пишешь, о чем я, конечно, крайне сожалею, тем более что рассчитывал в силу состоявшейся продажи пощекотать тебя на пустяковую сумму. Но переменить свое мнение я не могу. Они мне нравятся. Я не в состоянии забыть, как однажды они спасли мне жизнь.

— Я знал, что у меня есть весомая причина не одобрять эту мерзость, — сказал я.

Человеку вроде меня, привыкшему утолять полуденный голод хлебом с сыром и пинтой портера, было так приятно сидеть в гриль-баре лучшего лондонского ресторана в окружении великих князей в изгнании, хористок и наиболее приличных миллионеров, купаясь в сознании, что это не будет мне стоить и пенса. Я сиял улыбками на Укриджа, и через столик, сияющий белизной скатерти, сверкающий серебром, он сиял на меня ответными улыбками. Эдакий благодушный помещик восемнадцатого века, угощающий своих арендаторов обедом на цветной вкладке в рождественском номере иллюстрированного журнала.

— Не пренебрегай икрой, Корки, — ласково настаивал он.

Я сказал, что не буду пренебрегать.

— Налегай на устрицы.

Я сказал, что буду налегать.

— А когда подадут бифштекс, погрузись в него с головой, расставив локти под прямым углом.

Я и сам уже прицелился сделать именно это. Человек, получивший фантастическую возможность замаривать червячка в дорогом ресторане в обществе Стэнли Фиверстоунхо Укриджа, возвестившего о своем намерении полностью оплатить счет, — такой человек себя не ограничивает. Он инстинктивно кует, пока железо горячо. Только когда подали сигары и дирижер этого пира, брезгливо отстраняя низшие породы, выбрал парочку внушительных торпед, я ощутил необходимость произнести слово предупреждения:

— Полагаю, ты знаешь, что они стоят десять шиллингов штука?

— Безделица, малышок. Если окажется, что это — достойное, душистое, освежающее курево, я, пожалуй, закажу несколько коробок.

Я ошеломленно затянулся своей торпедой. В последние две недели до меня доходили слухи, что С. Ф. Укридж, этот потрепанный футбольный мяч Судьбы, таинственным образом оказался при деньгах. Люди рассказывали, как, случайно повстречавшись с ним, они машинально вытаскивали шиллинги и те отвергались беззаботным взмахом руки и благодушным смешком. Но такого богатства я не ожидал.

— Ты нашел работу? — спросил я, зная, что его тетка, известная романистка мисс Джулия Укридж, неустанно пыталась найти для него место, и у меня зародилось подозрение, что она пристроила его на какой-то пост, открывающий доступ к местной кассе.

Укридж покачал головой:

— Много лучше, старый конь. Мне наконец удалось разжиться начальным капитальцем, и вот-вот я стану обладателем колоссального состояния. Ты спрашиваешь, каким образом? Об этом, малышок, говорить еще рано. Сначала надо оглядеться. Но одно тебе скажу. Конферансье в одном из боксерских залов Ист-Энда мне не бывать, хотя последнее время я примеривался именно к этой карьере. Когда мы с тобой виделись в последний раз?

— Три недели назад. Ты меня наколол на полкроны.

— Будь уверен, она возвратится к тебе сторицей. Такие суммы я скармливаю птичкам. Три недели назад, э? Моя история начинается примерно тогда же. Именно тогда я повстречал в пивной типчика, который предложил мне пост распорядителя и конферансье в «Мамонт-Паласе Искусства Бокса» в Боттлтон-Исте.

— Что на него нашло?

— По-видимому, его потряс мой голос. Я как раз завершил политическую полемику с глухим коммунистом в другом конце стойки, и типчик сказал, что ищет человека с сильным звучным голосом. Он объяснил, что у него открылась неожиданная вакансия, так как предыдущий исполнитель этих почетных обязанностей скончался от цирроза печени, и он добавил, что место за мной, если я согласен. Конечно, я ухватился за его предложение. Я же как раз искал пост, сулящий будущее.

— И ты почувствовал, что это пост с будущим?

— Великолепнейшим. Сам подумай. Хотя завсегдатаи таких дворцов состоят в основном из лотошников и продавцов маринованных угрей, их широко посещает и интеллигенция мира скачек — тренеры, жокеи, конюхи, букмекеры и прочие. Все они виляют хвостом перед распорядителем, и у меня не было сомнения, что в один прекрасный и близкий день мне на ухо шепнут внутреннюю информацию, которая позволит сорвать солидный куш. А потому я рассыпался в благодарностях и поставил типчику кружку, потом еще, но только после шести выяснилось, где зарыта собака. В самый разгар этого пира любви он мимоходом упомянул, как ему не терпится увидеть меня на середине ринга в моем вечернем облачении.

Укридж трагически умолк, глядя на меня сквозь пенсне, которое он, по обыкновению, зацепил за уши с помощью проволочек от бутылок с шипучкой.

— В вечернем облачении, Корки!

— И это тебя расстроило?

— Слова эти были как удар под ложечку.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет вечернего костюма?

— Именно. Несколько месяцев назад, когда я жил у моей тетки, она купила мне костюм, но я давно его продал для покрытия текущих расходов. А типчик до тошноты ясно дал понять, что распорядитель и конферансье в «Мамонт-Паласе Искусства Бокса» в Боттлтон-Исте никак не может быть без того, что французы называют grande tenue.[17] Разумеется, легко понять, почему это так. Распорядитель обязан впечатлять. Он должен излучать аристократический шик. Лоточники и торговцы маринованными угрями предпочитают видеть в нем существо иного, возвышенного мира, и тут никак нельзя обойтись без элегантного вечернего костюма, желательно с солитером в галстучной булавке. Вот так. Сокрушающий удар, согласись. Многие типусы рухнули бы от него бездыханными. Но не я, Корки. Кто это сказал, что хорошему человеку удержу нет?