Учебник житейской науки (СИ) - Страница 18
– Как тебе ужин? – довольно поинтересовался граф. Его янтарные глаза были затуманены удовольствием, а пальцы так и скользили по шее мужчины, то и дело подбираясь к затылку, запутываясь в волосах.
На миг призадумавшись и прикусив губу, охотник довольно улыбнулся:
– Идеально.
Промозглый дождь стучал в окна особняка, вызывая невероятную грусть, ввергая в меланхолию и некоторую даже депрессию. Гастон почти всё своё свободное время проводил с псом и… Рудольфом, что вызвался помогать и ухаживать за волкодавом. Охотник всё больше замечал за графом задумчивость и некоторую грусть, которая невероятно его удивляла. Однако кое-что ещё переменилось в Рудольфе. Он становился всё более ласков со своим пленником, часто снисходил до ласк в постели и даже разрешал делать себя ведомым. Приняв это всё на свой счёт и на счёт хорошего поведения, Гастон не обращал на это внимания, хотя и был благодарен за помощь с псом, что вновь становился на ноги и выздоравливал.
На исходе второй недели, после выдачи Оливеру ещё одной порции лекарств, граф властно обнял Гастона и прислонил к своей груди, мрачно смотря за окно, где за тучами был виден медленно уходящий за верхушки деревьев алый диск солнца. Охотник послушно прижался к груди хозяина особняка, украдкой глянув на его прекрасное лицо, почти буквально отражающее мрачность неба. Такой подавленный вид мужчины был совсем непривычен Гастону, а потому он не удержался от вопроса:
– Что с тобой? Ты уже две недели сам не свой.
Граф перевёл на него пустоватый, ничего не понимающий взгляд, а затем выдавил улыбку:
– Пожалуй, что тебе понять такое не по зубам.
– Мне ещё и не такое было по зубам. – ощетинился мужчина, обидевшись, что ему не стали ничего говорить, хотя он и постарался проявить своё внимание.
Рудольф некоторое время молчал, а затем теснее тесного прижал к себе охотника и приподнял его голову за подбородок:
– На свою голову я полюбил тебя. И мучаюсь тем. Быть может, теперь ты поймёшь, что я имел в виду?
Отпустив охотника, хозяин особняка поднялся на ноги и, одёрнув сюртук, вышел из комнаты пленника, мрачный, словно туча. И только тут до Гастона дошло, что его граф тоже способен к обычным человеческим слабостям и чувствам. Даже таким светлым, как любовь. Впрочем, Гастон не мог судить так – ведь и он сам не мог признаться себе в том, что никогда не любил по-настоящему. Что и ему, так называемому «чудовищу», это было чуждо. Он смотрел на дверь, за которой скрылся граф и не мог поверить собственным ушам. А где-то наверху тоскливо запела скрипка. Так проникновенно и сладко, как не пела никогда, задевая даже самые грубые струны в душе охотника, как и дождь за окном, что тихо подпевал инструменту.
========== Ария седьмая ==========
Даже в том, кто сердцем чист,
Кто, молясь, позабыл про сны,
Может волк проснуться, что спит,
Коль зацвёл аконит под светом осенней луны.
Светлые, прохладные снежинки кружились в воздухе, сияя в слабых лучах солнца, что едва пробивалось сквозь белёсую пелену облаков. Мягкие сугробы покрывали лес и особняк, точно королевские перины. Ступая по мягкому снегу, волкодав тонул в нём едва не по грудь и был этим невероятно доволен, оставляя за собой широкую борозду. Гастон с мягкой улыбкой следил за ним, кутаясь в тёплый плащ, что ему выделил по доброте душевной Рудольф. А может и не просто по доброте душеной, а потому что сказал правду? Брюнет обернулся к мрачному особняку, и мог поклясться, что на одно мгновение разглядел силуэт графа в огромном окне крытой галереи. Но, моргнув, охотник признал, что это было лишь секундное наваждение. Граф стал невероятно нежен с ним, ласков, а это чересчур напрягало Гастона, заставляя его раздражаться и настораживаться, ожидая какой-нибудь очередной гадости. Но всё было кристально чисто со стороны графа – он старался ухаживать за Гастоном, дарить ему всё своё внимание, ласкать его, прикрепляя к себе крепче стальных цепей.
Охотник отвернулся от особняка и пошёл следом за Оливером, что кружил по саду, счастливый, как стадо слонов на водопое. Огромный пёс скакал по сугробам, нырял в них, громогласно лая. Благодаря Рудольфу пёс охотника выжил и снова встал на ноги, и не так уж-то и много приходилось это «отрабатывать». Скорее даже наоборот – не приходилось вовсе. Теперь, когда к Рудольфу в гости не заглядывал ни один из его прежних друзей, он мог наслаждаться телом графа и с некоторой даже лёгкостью отдавал своё тело в ответ. Он уже не мыслил себе вечера без компании Рудольфа, не мог не обидеться, если граф вдруг не приходил на ночь или не звал его к себе. Однако признаться себе в том, что хозяин особняка нравится Гастону, последний не мог и даже не хотел. Ему было проще думать, что он пленник и шлюха, чем любовник. Мысль об ошейнике, что порой сдавливал его горло, напоминала ему о том, что они с Рудольфом находятся в разных положениях – хозяин и раб. А разве рабу можно чувствовать что-то к хозяину? Можно поудобнее устроиться на своём месте и получать удовольствие. Меж тем они с Оливером забрели в самую глухую часть сада, где сбросившие свою листву деревья нависали над ними, точно исполинские чёрные грифы, готовые поживиться ими, если они вдруг умрут. Тусклые лучи солнца не пробивались сюда даже сейчас, что уж говорить о том времени, когда зелёная листва вовсю украшала раскидистые ветви. Снега здесь было больше, и охотник едва различал голову своего пса, то тут, то там выпрыгивающего из сугробов. Охотник стал замечать за своим псом новые повадки – Оливер стал очень активным, да и поумнел раза в три. Стоило Гастону подняться с кровати и начать натягивать на себя плащ, как тот уже тащил ему ботинки, радостно виляя хвостом. Если же охотник после очень бурной ночи лежал на кровати и вдруг начинал думать о том, чтобы встать и открыть окно, волкодав первым бежал к окну и пытался его открыть. Это не то что бы ни радовало Гастона, но уж точно – напрягало.
Прислонившись спиной к дереву, брюнет плотнее закутался в плащ – снег залезал в самые непотребные места, и мужчина порядком замёрз, но Оливер пока домой не собирался. Здесь было тихо. Пожалуй, даже слишком. Подняв взгляд на ветви, Гастон успел разглядеть мелькнувшую тень совы, что направлялась абсолютно точно к особняку. Что могло ей здесь понадобиться? Не успел Гастон как следует задуматься, как перед ним из снега вынырнул довольный, мокрый Оливер и разразился громовым, счастливым лаем, что едва не оглушил мужчину. Вздрогнув и чуть поёжившись, брюнет заглянул в умные глаза пса.
– Замёрз, дружище? – поинтересовался охотник, потрепав волкодава по голове, на что тот радостно гавкнул. – Идём обратно?
Волкодав снова гавкнул и, вцепившись зубами в плащ хозяина, потащил к особняку. Невольно сглотнув, брюнет решил поторопиться, чтобы пёс не порвал ему плащ, а то вдруг ему за это влетит от хозяина? Отметив про себя, что волей неволей зовёт Рудольфа хозяином, Гастон недовольно поморщился и скривил губы – это ему совершенно не нравилось. В особняке царила тьма, почти что непроглядная. Благо, в разных концах коридора мягко полыхали свечи, хоть как-то разгоняя тьму. Чтобы пройти от входа к лестнице на второй этаж, следовало пересечь коридор прихожей, не очень широкий и всегда тёмный, если двери были закрыты, просторный холл, а уж потом подняться на лестницу. Гастон, чуть передёрнув плечами, скинул с себя плащ и тихо направился к лестнице. Волкодав его вдруг притих, перестав лаять и веселиться, даже как-то испуганно опустив голову. Тихо скрипел пол, и этот звук, единственный на весь особняк, разгонял по коже холод и мурашки, заставляя самую душу дрожать от первобытного ужаса. Наконец, в холле стало чуть светлее – это шторы чуть шелохнулись от едва заметного сквозняка. Этажом выше едва различимо скрипнули половицы, заставив охотника вздрогнуть от неожиданности и испуга.
Кровь пульсировала в венах с такой скоростью, что мужчина почти не слышал ничего за шумом в ушах. Виски стали беспощадно болеть от напряжения. Гастон вглядывался в тьму на лестнице, что, казалось, жидким туманом разливалась по ней, заволакивая всё и не давая как следует рассмотреть. Охотник мог поклясться, что видит там что-то кроме ступеней и ковра, но что это было? Взгляд его с трудом уловил движение, которое произошло на лестнице, и мужчина замер.