Учебник рисования - Страница 63

– Нет, с мясом – водяру, а с рыбой – портвейн!

– Гарсон, – бодро сказал Гриша, – бордо! – он не говорил по-французски, но два этих слова произнес в нос и грассируя.

Официант принес винную карту; у Липпа карта вин толстая, и Гриша принялся читать вслух, показывая Пинкисевичу, что разбирается в винах и понимает, в каком году был хороший урожай, а в каком не очень. Он помнил некоторые интонации и жесты барона фон Майзель. Так, например, Гриша сощурился и резко пролистал несколько страниц, обронив: «Ну, гасконские вина пусть пьют гасконцы, а от эльзасских вин вообще люди тупеют». Пинкисевич смотрел на Гузкина так, как выпускник художественного училища смотрит на министра культуры. «Луара, – сказал Гузкин, – хм, Луара, значит», – и, как барон, в сомнении поднял бровь. У него получалось нисколько не хуже, но названия вин давались с трудом, и, что хуже, нужные цифры – то есть какой год считать правильным, а какой нет – вылетели из головы начисто. Он указал в карте на вино, название которого было непроизносимо.

– Какого года? – спросил Гриша по-немецки. – Welches Jahr? – И сказал то же самое по-французски, – de quelle annee? – подобно большинству эмигрантов он прекрасно освоил ресторанный язык.

– Восемьдесят девятого. Есть восемьдесят седьмого и семьдесят четвертого, – у Липпа говорили на всех языках, и официант повторил это и по-немецки тоже.

– Danke. Мерси.

Гриша поправил фуляр и снова стал читать меню, стараясь понять логику цифр и сделать верный выбор. Он взглянул также на цены – и ахнул. Может быть, все-таки не бордо, подумал он, наценки тут дикие. Эдик все равно пьет одну водку.

В то же самое время буквально через дорогу в кафе «Дю Маг» барон фон Майзель предложил Луговому выбрать вино.

– Я пью Шато Брион, – сказал Луговой, не глядя в карту, – экспериментировать возраст не позволяет.

– Прекрасно, а год?

– Не будем шиковать, барон. Обыкновенный деловой ужин. Восемьдесят восьмой вас устроит?

– Интеллигентный выбор. Достойно и просто. Вы знаете, между прочим, в этом кафе Сартр имел обыкновение встречаться с Симоной де Бовуар.

– Я сам здесь сиживал с Жан Полем, – сказал Луговой, – и пили мы то же самое.

– Но не восемьдесят восьмой год, полагаю.

– Конечно, нет. Тогда мы пили шестьдесят четвертый.

– Разумеется. Вы хорошо его знали?

– Нет, не особенно. Пришлось пересечься пару раз. Смешная, вздорная история. Вы, конечно, ничего не знаете про его поздний роман?

– Никогда не слышал. Да, вижу, – это официанту, показавшему бутылку, – откройте и перелейте в графин.

– Русская переводчица, дама с затеями, лет сорока. Мила, глупа, назойлива. Жан Поль просил, чтобы я сделал ей паспорт.

– Вы будете пробовать или я?

– Что ж, давайте попробую. Неплохо. Совсем неплохо. Но должно быть лучше. Попробуйте, барон.

– Вы правы, что-то не так.

– Возможно, дело в том, что вино не надышалось.

– Трудно сказать наверняка.

– Откройте-ка еще одну. Мы сравним.

– Правильно. Это взвешенное решение. С вами приятно иметь дело.

– Рад встрече, барон.

Гриша Гузкин сказал:

– Здесь есть анжуйское розовое. Помнишь, его еще мушкетеры пили.

– Вот это да, ты знаешь, куда привести! – восхитился Пинкисевич. – Возьмем бутылку? А лучше сразу две. Мы чем не мушкетеры?

Принесли розовое анжуйское в ледяной бутылке. Художники, спросившие до того по свиной отбивной, стали есть свинину и запивать ее вином. Пока ели, Гриша старался припомнить, правильно ли они поступают и едят ли свинину с анжуйским люди воспитанные, – но вспомнить не мог.

– Как здесь с закупками? – перешел к деловой беседе Пинкисевич, подобрав хлебом соус.

– Ну что тебе сказать? Есть серьезные коллекции.

– У тебя почем покупают?

– Обыкновенные европейские цены, – сказал Гузкин скромно, подержал в руке бокал, посмотрел вино на свет, – в пределах ста тысяч. Недавно барон фон Майзель взял пару вещей для своей коллекции. Так, продаю время от времени.

– Ты уж, небось, миллионером стал.

– Понимаешь, Эдик, здесь не принято говорить о доходах.

– А все-таки?

– На жизнь хватает. Думаю, домик на Лазурном берегу прикупить. Так, осень проводить у воды.

– Заказов много? Здесь вообще какая система? Заказы, как от колхозов через Минкульт? Мол, нам портрет Ленина в зал заседаний? Только тут через галереи – и Ленин не нужен? Так, что ли? – Пинкисевич, как всегда, хотел все упростить.

– Здесь все по-другому, Эдик. Сложная система отношений. Надо будет секретаря завести. Невозможно вот так все время самому летать на переговоры; чистая трата времени. – Гриша снова посмотрел вино на свет, покачал бокал, чтобы слегка взболтать вино и разбудить его ароматы; Пинкисевич следил за ним. Гузкин погрузил нос в бокал и понюхал анжуйское. Вино не пахло.

Луговой сказал:

– Я жду старого приятеля, вам будет любопытно с ним познакомиться.

– Не сомневаюсь. Финансист? Или писатель? От вас можно ждать чего угодно.

– Президент компании «Гвельф». Он гораздо любопытнее Жан Поля. Тверже, последовательнее. Тоже решил заняться Казахстаном. Но не бойтесь, земля большая, и ее хватит на всех.

– Меня беспокоят законы Казахстана. Какая там теперь власть?

– Конституцию свободного Казахстана писал французский министр Дюма. Она переписана с конституции Пятой республики, не волнуйтесь.

– А, вот как. Любопытно.

– Вы считаете, у второй бутылки вкус удовлетворительный?

– Да. Пожалуй, да.

– Мне пришло в голову, что они могли храниться в разных помещениях. Та, что мы пьем сейчас, лежала в правильной температуре. Они переохладили первую.

– Я уже думал об этом. Градусов на пять-шесть.

– Вот и Алан. Мы пьем бордо, ты присоединишься?

– Нет, только минеральную. С годами я стал ханжой: не понимаю, как люди могут употреблять алкоголь. Принесите «Эвиан», будьте любезны.

– Мы перейдем на французский. Вы не против, барон?

– Люблю язык Бодлера.

– Молодежь осатанела, – сказал Пинкисевич Гузкину, давясь кислым анжуйским. Есть такой пролаза Сыч, так он вообще хрен знает что делает. Я его позвал в мастерскую, показал «Серый треугольник». Работал над вещью полгода, между прочим, тонкая гамма, все на лессировках. Посвятил Малевичу.

– И что дальше? – Гузкин не любил слушать про чужое искусство.

– Он сказал, что мой серый треугольник похож на обоссаные трусы его бабушки. Морду бить? Что делать?

– Надо быть выше этого, – сказал Гузкин. – Мы занимаемся подлинным искусством, к чему реагировать на хамство?

– Но это понижает общий культурный уровень.

– Новое поколение ничем себя не проявило. Это правда.

– Нельзя допустить, чтобы у Запада создалось искаженное представление о русском искусстве.

– Надо поговорить в сведущих кругах. Расставить, так сказать, акценты, – сказал Гриша значительно.

– Понимаешь, разлетались эти сычи – и туда, и сюда; все страны этот гад уже облетал. Куда ни приеду – везде: сыч, сыч. Везде втюхивает свое – и не сказать даже что. Когда мы начинали, у нас были идеалы, правда, Гриша? Малевич, Родченко…

– Бесспорно.

– Ты поговори здесь с нужными людьми.

– Надо будет сказать барону.

– А вы в хороших отношениях?

– Видимся довольно часто, – сказал Гузкин сдержанно, давая понять, что ближе друзей, чем они с бароном, не бывает.

– Поговори, а? Он, похоже, влиятельный человек.

– Еще бы!

Луговой отпил глоток вина и сказал:

– Алан сделал для торжества идей коммунизма побольше, чем Сартр. Перед вами, барон, сидит человек, кормивший французскую компартию двадцать лет. Деньги на партию Жоржа Марше шли из «Гвельфа».

– Любопытно.

– История поучительная. Когда коммунисты едва не выиграли выборы во Франции, голлисты, конечно, напугались. Но мы – больше. Двадцать пять процентов французов накормить – не шутка. На руководящих постах они сидеть не будут, банками править не станут, а голодать не должны. Поди накорми такую ораву – да с запросами! Это, барон, не три миллиона кубинских ртов. Это не ангольские вояки.