У ворот Петрограда (1919–1920) - Страница 16

А. В. Карташев, как мне ясно стало при первой же встрече с ним на заседании отмеченного выше «Комитета по делам русских», вообще сильно поправел с тех пор, как большевики отняли у него портфель. Он все время говорил о необходимости сильной власти, подразумевая при этом военную диктатуру, о безусловном подчинении директивам Колчака, получавшимся через Париж, через фильтр тамошнего Политического совещания с «сенатскими» разъяснениями Сазонова и Маклакова⁴⁶. А когда ему указывали, что Колчак далек и не знает условий работы в Финляндии, что бывший министр иностранных дел царского правительства не безгрешен – он отвечал со свойственным ему богословско-олимпийским спокойствием, что «сохранение единства мысли у русских людей важнее, чем освобождение того или иного города, хотя бы даже Петрограда, из рук большевиков»…

Он считал, что независимость Финляндии будет нуждаться в санкции Всероссийского Учредительного собрания, для созыва которого после свержения Советской власти он не ставил никаких сроков, подменяя даже слово «Учредительное» колчаковским «национальным» с соответствующим содержанием. Что же касается возможности применения принципа самоопределения к эстонцам, которые в ту пору почти под самым Петроградом (у Нарвы и Пскова) вели упорнейшую борьбу с большевиками, то говорить об этом было для Карташева кощунственнейшим деянием, на какое только русский человек мог идти.

Я помню, сколько трудов мне стоило тогда уговорить А. В. Карташева начать переговоры о военной «кооперации» с эстонским представителем в Гельсингфорсе, бывшем министром в первом эстонском правительстве господином Ханкой, с которым после первого моего посещения Ревеля я начал переговоры на собственный риск и страх, рассчитывая повлиять затем на русские организации в Гельсингфорсе. Мне ясно стало после кратковременного пребывания в Ревеле и на фронте (20–28 января 1919), что широкая вооруженная борьба «за Петроград» или, точнее, серьезная ее подготовка может быть начата только на южном берегу Финского залива. Это диктуется как политической обстановкой, так и военной. В Эстонии противобольшевистский фронт уже существует, тогда как в Финляндии его еще нужно создавать. На территории Эстонии действуют автономные русские части (Северный корпус), находящиеся в договорных сношениях с эстонским командованием, – между тем как в Финляндии их еще надо формировать в тяжелой для русского дела общественной атмосфере. В Эстонии русские морально и духовно чувствуют себя «дома», правительственные и общественные организации относятся к русским определенно благожелательно, масса же в целом не делает разницы между русским и эстонцем.

Я вообще наблюдал, что в них русская культура пустила там глубокие корни. Интеллигенция говорит и думает по-русски, будучи воспитанной на русской литературе, на русском искусстве, театре и музыке. Торговля и промышленность кровно и неразрывно связаны с Петроградом. Промышленный пролетариат – это за редким исключением часть петроградского пролетариата, проникнутая сознанием общерусских задач. Крестьянство ненавидит одинаково немецкого барона-помещика и царского урядника, но к русским как к таковым ненависти не питает. О независимости страны, о полном ее отделении от России говорят пока только отдельные «экстремисты», в большинстве случаев социал-демократы меньшевистского толка, попавшие во время оккупации края немцами под заметное влияние берлинских шейдемановцев⁴⁷. Но и они говорили о независимости только условно, заменяя ее федерацией – во всяком случае, представляя окончательное решение вопроса первому эстонскому Учредительному собранию, которое тогдашнее правительство Пэтса собиралось созвать не раньше лета 1919 года. Буржуазные же партии до трудовиков включительно говорили только о широкой автономии в пределах Российского государства или о федерации, международно гарантированной.

Что же касается военного элемента, главным образом офицерства, которому в обстановке тяжелых непрерывных боев от Нарвы до Юрьева и юго-западнее, естественно, принадлежала почти решающая роль в определении судеб страны, то оно состояло почти исключительно из офицеров русской службы, кадровых или запасных, проникнутых, разумеется, общерусскими интересами и исполнявших свой долг в борьбе с большевиками так же честно и самоотверженно, как раньше в рядах русской армии на Карпатах или в Галиции, в Восточной Пруссии или под Эрзерумом. Преобладал демократический элемент – студенты, учителя и представители либеральных профессий, мобилизованных в пределах бывшей Эстляндской губернии во время войны с Германией. Трения между ними и русским Северным корпусом, о котором речь выше, еще не намечались, братство по оружию, за редкими исключениями, было полное. Оружие, которое поступало из Англии или добывалось иными путями, делилось поровну, то же самое происходило и в отношении распределения продовольствия и предметов обмундирования.

В такой относительно благоприятной, по сравнению с финляндскими условиями, общественной, политической и военной обстановке мне казалось непреложно доказанным, что центром русских противобольшевистских организаций, ставящих себе задачей овладеть Петроградом и положить начало общему освобождению России от большевиков, должен сделаться Ревель.

Здесь все говорило в пользу нашего дела. Эстонцы видели свое спасение только в победе русской демократии и готовы были ей помочь всеми силами: требовалось только, чтобы российская демократия в свою очередь протянула руку эстонской и признала за маленьким народом право на самоопределение, хотя бы в самой академической декларативной форме.

* * *

Таковы были основные требования тогдашних вожаков общественного движения: Тениссона (бывшего члена Государственной думы), Штрандмана, ставшего затем премьером, Пийпа, бывшего министра иностранных дел республики, Поски, заключившего впоследствии мирный договор с большевиками, Ханко и Пэтса, с которыми я часто обменивался тогда мнениями по самым разнородным вопросам российской и, в частности, балтийской действительности.

– Мы не остановимся у этнографических границ Эстонии, а пойдем дальше на Петроград вместе с вами и всеми теми, кто только придет нам на помощь в эту тяжелую минуту. Но обеспечьте нам элементарное право на существование; устройте так, чтобы русское дело здесь, в Эстонии, попало в руки подлинной демократии, а не тех старорежимников, которые уже теперь говорят, что как только Петроград будет взят, штыки придется повернуть против Ревеля и его «автономистов» – самостийников….

Я принялся за работу. Но в моей тогдашней штаб-квартире, в Гельсингфорсе, мои разговоры о военной кооперации с эстонцами, а главное, условия этого сотрудничества вызвали чуть ли не переполох в тамошних руководящих русских центрах.

А. В. Карташев и ближайшие его сотрудники по политической части, в том числе главным образом молодой инженер И. Г. Новицкий, человек энергичный, твердой воли и решительный, оказывавший сильное влияние на бывшего министра Временного правительства, они и слышать не хотели о декларировании принципа самоопределения в пользу эстонцев как conditio sine qua[10] для совместных военных действий на южном берегу залива.

Юденич, с которым я подробно и обстоятельно говорил на эту тему, смотрел на вещи проще и не повторял вслед за Карташевым, что мы, мол, не имеем никакого права «расточать» наследие предков и выдавать хартию вольности «разным» эстонцам и латышам. Он уже успел завязать отношения с действовавшим в Эстонии русским Северным корпусом и знал, что почва там весьма благоприятна для развития широкого противоболыиевистского военного дела.

Значит, рассуждал он, там можно подраться, а это ведь главное. Политику же пускай делают другие. Пускай они (т. е. Карташев и Политическое совещание) создают такую политическую обстановку, при которой ему, Юденичу, удалось бы собрать разбросанных по Финляндии русских офицеров и добровольцев (числом до шести-семи тысяч), формировать из них на территории Финляндии несколько батальонов, перебросить их на южный берег залива, в Эстонию, в подкрепление действующего там Северного корпуса и, заручившись поддержкой союзников и эстонцев, начать во главе этой маленькой армии поход на Петроград. Ведь он, Юденич, только «старший начальник» русских войск, оставшихся на обоих берегах залива, но не политический вождь; поэтому пускай о «политике» заботятся другие…