У ворот Петрограда (1919–1920) - Страница 14

К несчастью для Эльвен Грейна, его план отцвел, не успев расцвести. На южном берегу залива Родзянко скоро был разбит, не дойдя даже до Гатчины, Булак-Балахович застрял со своей конницей в Пскове, занявшись там массовым террором без суда и следствия, а с восстанием знаменитой Красной Горки, что против Кронштадта, вышла путаница. Форт этот, как известно, восстал, направил свои пушки против кронштадтских батарей, которые в первую минуту тоже изъявили готовность присоединиться к восстанию, но извне никто не подходил к Красной Горке, чтобы «снять» гарнизон и использовать его мощные батареи для продолжения борьбы. Правда, какая-то рота никому в крепости неведомых «ингерманландцев» явилась однажды за получением «ключей», но ее встретили недоверчиво, пожалуй, даже недружелюбно; хотели видеть русских, т. е. отряды самого Родзянки, с которыми существовала некоторая связь, или, по крайней мере, какие-нибудь «мандаты» от него, а у ингерманландцев мандатов быть не могло просто потому, что несколькими днями раньше в разгар боев Родзянко бесцеремонно выбросил из своего кабинета начальника ингерманландского батальона, который доселе сражался под его общим командованием. Этот «чухонец» просил Родзянко дать ему на фронте особый участок в районе, населенном ингерманландцами, т. е. между Ямбургом и побережьем. Бравый генерал усмотрел в этой просьбе покушение на «единую и неделимую» и выбросил вон начальника отряда…

В свою очередь, Элвен Грейн тоже не добился сколько-нибудь ощутительных результатов в своем походе на железнодорожную линию Петербург – Петрозаводск, который угрожал отрезать большевистскую мурманскую армию от всякого сообщения с Россией и скоро вынудил бы ее пойти на капитуляцию перед войсками генерала Миллера, медленно продвигавшегося тогда с севера на Петрозаводск при поддержке союзных войск под командой английского генерала Айронсайда. Элвен Грейн взял было Лодейное Поле, но скоро вновь отдал его большевикам, которые, как опыт показывает, после нервного замешательства и отчаянного бегства всегда как-то умеют приходить в себя, и, просидев еще некоторое время в захваченной им области, бесшумно вернулся к исходному положению. Кампания была закончена. Только на севере от Петрозаводска, вдоль железнодорожной линии, отдельные его роты еще продолжали партизанскую борьбу с большевиками. Но скоро и она затихла.

Второй раз Элвен Грейн попытал счастья осенью 1919 года в разгар или, точнее, к концу наступления Юденича на Петроград. Он вновь собрал свои легионы, численно более внушительные, чем весенние, и двинул их на юго-восток от Выборга в направлении на железнодорожную линию, идущую от Петрограда на Рауту вдоль западного берега Ладожского озера. Перед ним вновь стояла та же политико-стратегическая задача, которую ему не удалось осуществить весною: протянуть руку Юденичу, который уже находился в затруднительном положении под Царским Селом, путем диверсии на Петроград с северо-запада вызвать замешательство в рядах большевиков и таким образом воспрепятствовать переброске красных дивизий с финского фронта на южные петроградские позиции. А так как к тому времени, как мы в дальнейшем покажем, переговоры между Северо-Западным правительством и финляндским кабинетом об условиях вооруженного вмешательства Финляндии близились к благоприятному исходу (речь уже шла только о деньгах), то в задачи Элвена Грейна и его сотрудников входила еще попытка форсировать ход событий и создать в пограничном районе такое положение, при котором финские винтовки сами начали бы стрелять.

Но Юденич терпел поражение за поражением. Пали Гатчина, Красное Село, а затем и Ямбург. Финское правительство прекратило переговоры об интервенции. Вскоре и весь фронт Юденича распался. Тогда успокоился и Элвен Грейн. О нем больше не говорили. Его легионы были распущены. В Восточной Карелии установился «легальный» режим – в одном районе сидели большевики, в другом – самоопределившиеся карелы.

«Активисты», в общем, были очень влиятельны в Финляндии; они сидели в штабах регулярной финляндской армии, в администрации и имели в своем распоряжении целый ряд серьезных органов печати – как финской, так и шведской. Пропаганда, которую они вели в стране – конспиративно и легально, заметно давала плоды, и само собой понятно, что торгово-промышленный класс для важного успеха своего экономического обоснования необходимости интервенции пользовался «активистами» в самой широкой мере и всячески их поддерживал. Таким образом, к весне 1919 года, т. е. вскоре после появления английской, а затем и французской эскадр в Финском заливе и обострения боев на Эстонско-Петербургском фронте, в финляндском общественном мнении, по крайней мере, среди буржуазных слоев и интеллигенции, заметно стала преобладать идея вооруженного вмешательства.

Рабочие массы, естественно, не делали тайны из своего определенно отрицательного отношения к «активизму» в русском вопросе. Социалистическая партия, раскол в которой и образование левого крыла с коммунистическими тенденциями последовали только через год слишком, проявляла в этом отношении полное единодушие. Финский национальный характер, как известно, не выносит скачков и молниеносных психических реакций – это отразилось на идеологии и тактике финской социал-демократической партии – партии доподлинно пролетарской, без преобладания интеллигентского элемента. Прошлогоднее восстание было подавлено, тысячи вождей томились в тюрьмах и на каторге, право коалиций было заметно урезано, профессиональное движение тормозилось административным произволом, партия под давлением обстоятельств была вынуждена вступить на путь парламентаризма и дореволюционных легальных методов борьбы – все это верно. Но достаточно было хоть сколько-нибудь поглубже всмотреться в психологию финского рабочего, чтобы сразу же уяснить себе, что впечатление «легализма» обманчиво.

В недрах рабочих масс клокотал вулкан ненависти к буржуазии, которая огнем и мечом прошлась по рабочим рядам при подавлении коммунистического восстания, к Маннергейму и его сотрудникам, к активистам – белогвардейцам и всем тем, кто только содействовал так или иначе победе белого террора. Это была ненависть жгучая, острая, безмерная и неукротимая. А рядом с ней в сердцах таилась еще надежда на помощь из Москвы, из Петербурга, в котором осталось до 10 000 финских коммунистов, участников вчерашнего восстания, перешедших русскую границу вместе с остатками большевистской армады в мае 1918 года после вступления немцев в Гельсингфорс и Выборг.

Но эта помощь мыслилась не в виде физической, военно-технической поддержки для осуществления физических же задач – например для повторения опыта захвата государственной власти и установления диктатуры пролетариата по русскому образцу.

Нет! И кто знаком хотя бы поверхностно с историей захвата власти в Гельсингфорсе в январе 1918 года, т. е. с финским «25 октября», тому известно, несомненно, что дело не обошлось там так «гладко по-пролетарски», как в Петербурге. Коммунистический «авангард» финского пролетариата – мы уже не говорим о массе – без непосредственного руководства российских большевиков никогда бы не вступил на путь насильственного переворота во имя немедленного насаждения социализма. Финские рабочие массы, финская социалистическая партия десятилетиями были воспитаны на традициях германской социал-демократии, на избирательном бюллетене, на тред-юнионизме. В Финляндии, стране по преимуществу сельскохозяйственной, мелкособственнической, с мало развитой промышленностью и, прибавим, поголовно грамотной, не втянутой непосредственно в мировую войну, а напротив, от нее обогащавшейся, – в этой стране не было и тех социальных, экономических и психологических предпосылок, которые в России привели большевизм к победе по всей линии.

А ведь эти именно предпосылки в своей совокупности и обусловили октябрьскую победу Ленина. Но никто не станет спорить и против того, что для победы нужен был также и технический аппарат – германский, т. е. организационно-техническая, я сказал бы, «штабная» помощь тех многочисленных представителей берлинского Генерального штаба, которые незримо для Временного правительства, а порою по его попустительству в Кронштадте и Петербурге технически и инако помогали большевикам осуществить переворот.