У подножия Большого Хингана. Переезд. Возвращение в СССР - Страница 3
Охотились мы около недели, в первый же день я убил здорового гурана22, но с голодухи мы съели его за один вечер, так как другого продовольствия, кроме чумизы23, у нас не было. Дальнейшая охота была неудачной и за неделю мы убили всего пять коз, надо было возвращаться домой. Обратно мы поехали чольской дорогой и попали прямо на станцию Чжаланьтунь.
Мне сообщили, что у меня родился сын, я был очень рад и впервые почувствовал, что стал отцом. Ребята подтрунивали надо мной, называли меня папашей. Я уже представил маленького человечка, завёрнутого в одеяльце и гадал на кого он похож. Всё было необычно, я беспокоился за Фису, как у неё прошли роды, так как врачей поблизости не было и роды проходили с помощью бабушки. Принимали ребёнка опять же дед Пармен с бабкой Бутиной, но по каким-то причинам они допустили ошибку и решили, что родился мальчик, которого я уже хотел назвать Костей. Это смешно, но факт остаётся фактом. Когда мы уже добрались до дома и расседлали коней, я бросился смотреть сына, но тут кто-то сказал, что это не сын, а дочь. Я немного охладел, но делать было нечего, девочка, так девочка – тоже человек. К тому же больше меня беспокоило не кто родился, а все ли здоровы. Только иногда подсмеивались над дедом и бабой за их определение, что до старости не научились отличать мальчика от девочки.
Через месяц дочку крестили в церкви и дали ей имя по календарю – Елизавета, а заодно получилось, в честь бабушки – Елизаветы Константиновны Эповой. Так нас стало трое.
Время было тяжёлое, бедное, не во что было пеленать, пришлось рвать старые платьица матери, кое-что выделила бабушка Зина. Вот так незаметно росла наша дочка Лиза, кругленькая на личико и вообще, немного кривоноженькая и очень забавная, но на редкость спокойная, не вредная, не плаксивая, ела всё, хорошенькая и радовала нас – родителей. Ходить она начала в семь месяцев, а к году уже говорила. Слова выговаривала чисто и отчётливо, в три года знала буквы, читала букварь, пела песни и читала стишки, словом развивалась как нормальный ребёнок.
Помню, как я возвращался с работы всегда очень усталый и задымлённый в кузнице и маленькая Лиза встречала меня, усталость сразу снимало рукой. Я брал её на руки, такую маленькую и пухленькую и целовал, куда только удавалось, тискал её и не хотел выпускать из рук. Она лепетала и я уже заранее знал, что приготовлено на обед или ужин. Еда была одна – тапинзы24 из кукурузной муки и каша гаолян, всё жесткое и невкусное, но с голоду и этого не хватало досыта, про жиры не было и помину, а хлеба мы не ели года два-три, изредка пекли блины из чумизной или гречневой муки, печёные на бобовом масле.
Перед тем, как мои родные уехали в Таоген, с нами приключилась одна беда и опять из-за голода. Мы с братом Толей познакомились с одним коммерсантом-китайцем, он скупал скот, а мы его забивали и он продавал мясо и вновь покупал скот и так далее, доходы у него были немалые. Нам он платил за работу отдавая все внутренности, голову, ноги и немного мяса, за счёт этого мы стали немного лучше питаться, мясо – основной питательный продукт и хоть плохо было с хлебом, зато мясо поддерживало существование нашей семьи из восьми человек.
И вот однажды этот китаец приехал на трёх больших быках. Он сказал, что купил их у какого-то крестьянина, но не отдал за них еще всех денег, поэтому быков надо поскорее забить, продать мясо и рассчитаться с хозяином быков. В то время мы жили на окраине станции в пустующих домах, брошенных японцами. Одну из квартир мы немного подремонтировали, провели свет стали в ней жить. Отец с матерью продолжали жить на конном заводе, а я как поступил работать на железную дорогу, поселился на станции Чжаланьтунь.
В тот вечер мы успели забить двух быков, а третьего завели в пустующий дом, до утра, а утром планировали закончить работу. Едва успели разобраться с мясом и развесить туши, а часть мяса китаец увёз на продажу, к нам нагрянула монгольская полиция, со связанным китайцем-коммерсантом. Они допросили нас и спросили, знаем ли мы этого китайца. Мы признали его, но китаец категорически отпирался и делал вил, что совсем не знает нас. Оказалось, что китаец не покупал скот, а крал его, а потом разделанное нами мясо продавал на рынке. Так мы стали соучастниками. Дело было ясное, в нашем доме сделали обыск, забрали одну винтовку с патронами, так как оружие нам иметь не запрещали, но в связи с нарушением и судебным делом, оружие изъяли.
На Тольку набросили наручники, арестовали меня, отца не тронули и разрешили ему идти вместе с нами. Солдаты с оружием наизготове повели нас в городскую управу. В приёмной нас раздели, сняли с брюк ремни, оборвали все вязки и забрали в камеры. Меня посадили в общую камеру с ворами, грабителями, убийцами, а Тольку посадили в камеру одиночку. Для меня это был уже четвертый арест, но более серьёзный, я конечно очень переживал. По ночам нас водили на улицу и несколько раз в ночь допрашивали, специально полусонных, но рассказывать было нечего, тем более каждый раз задавали одни и те же вопросы, мы отвечали как всё было на самом деле.
Камеры были сырые и тёмные, со стен бежала вода, на полу – сырость, бродяги – китайцы расспрашивали нас, причину по которой мы попали, а сами занимались давкой вшей, клопов или пели какие-то заунылые песни, некоторые ругались, иногда доходило до драки, надзиратели кричали и грозили плёткой, лишь тогда шум надолго успокаивался. Так мы просидели около месяца, потом нас вывели на суд.
На суде разрешили присутствовать отцу и председателю общества граждан СССР – Неклепаеву, тот в своих показаниях обвинял нас и требовал суда, вплоть до расстрела. Но судья монгол достал толстую книгу и зачитал приговор, который гласил, пять лет лишения свободы.
Большую роль сыграл отец, он умолял судью не садить нас, а если это можно, заменить штрафом. Также помог Гостев Михаил Иванович, он служил в городской управе и был членом общества граждан СССР. Судья пошёл на уступки, нашёл другую статью и заменил лишение свободы штрафом в пять миллионов25.
У нас был красивый рослый жеребец, двухлетка, по кличке «Звездач», с большой звездой на лбу. Вот его и пришлось отдать за штраф в монгольскую армию.
Нас снова бросили в камеру, а отец ушёл за жеребцом. Вскоре он вернулся и отдал Звездача, взамен получил документ и вечером нас выпустили. Вот такой бедой закончилась наша история с мясом.
После на нашем Звездаче разъезжал командир эскадрона монгольской революционной армии. Рыжуха – его мать, часто видела его и всегда ржала, приветствуя. Звездач оборачивался и отвечал ей. Отцу неприятно было наблюдать эту сцену и вскоре он продал Рыжуху, которая прожила с нами с 1940 по 1946 годы и переселился в район Таогена, Николаевку. Из-за этой истории немало пришлось пережить и матери, Фиса также переживала.
***
Когда в 1946 году мы приехали в Чжаланьтунь и устроились к предпринимателю Черёмушкину, он организовал обоз, примерно в сто лошадей и отправил его в поселение, расположенное в районе реки Чол. Люди оттуда выехали, а все сельскохозяйственные орудия и скарб остались. Вот мы и стали вывозить оттуда весь скарб, сенокосилки, жатки-сноповязалки, мельницы, плуги, бороны и многое другое. Я тоже ходил в обоз на двух лошадях и привёз оттуда жатку-сноповязалку и сенокосилку. Проездили мы дней семь, а когда вернулся, меня опять ожидал жестокий сюрприз.
Нас с Фисой вызвали в контору и передали телеграмму о том, что в районе станции Хинган, а точнее не доезжая станции Ириктэ, на переселенцев, уезжающих на запад, Хайлар, Якеши и в другие пункты напали жители станции Ириктэ и открыли ураганный огонь по мирному обозу, убили тринадцать человек, множество скота, лошадей. В этом обозе находился и мой тесть – Иван Константинович Эпов, Фисин отец, с матерью Матрёной Семёновной и детьми – Васей, Юрой и Ольгой. Часть обоза заманили на станцию, арестовали несколько мужчин, а по обозу открыли беспорядочную стрельбу, стреляли даже из квартир, с сопок и из-за кустов, причём стреляли как подростки, так и женщины. Обоз растерялся, передние и задние развернулись и стали отступать, а средняя часть обоза замешкалась и весь обстрел пришёлся на них.