Тяжелые времена - Страница 11

Мало того – он столь упорно и рьяно хвалился этой своей удачей, что она получила широкую огласку, и находились люди, не упускавшие случая упомянуть о сем. В чванстве Баундерби была одна особенно зловредная черта: он не только славословил самого себя, он побуждал других петь ему хвалу. Он распространял вокруг себя заразу духовного клакерства. На банкетах в Кокстауне тот или иной заезжий гость, весьма скромный и сдержанный в любом другом месте, вдруг вскакивал и начинал неистово превозносить Баундерби. Послушать ораторов, – чего только Баундерби не олицетворял: и королевский герб, и британский флаг, и хартию вольностей, и Джона Булля, и хабеас корпус, и билль о правах, и «дом англичанина – его крепость», и «церковь и государство» и «боже, храни королеву». И каждый раз (а без этого дело не обходилось ни разу) как красноречивый гость уснащал свой спич цитатой:

присутствующие усматривали в этом намек на миссис Спарсит.

– Мистер Баундерби, – заметила миссис Спарсит, – вы нынче против обыкновения завтракаете без аппетита, сэр.

– Да вот, сударыня, – ответствовал он, – из головы нейдет причуда Тома Грэдграйнда. – Фамильярное «Том» он произнес нарочито развязным тоном, словно хотел показать, что и за миллион не согласится назвать своего друга Томасом. – Выдумал тоже – взять на воспитание эту циркачку.

– Девочка ждет и не знает, что ей делать, – сказала миссис Спарсит, – идти ли прямо в школу, или сначала явиться в Каменный Приют.

– Пусть ждет, – отвечал Баундерби, – я и сам еще не знаю. Вероятно, Том Грэдграйнд скоро пожалует сюда. Ежели он захочет, чтобы она побыла здесь еще день-другой, она, разумеется, может остаться.

– Разумеется, мистер Баундерби, ежели таково ваше желание.

– Я сам вчера вечером предложил, чтобы она переночевала у нас. Может быть, он еще одумается и не станет сводить эту девчонку с Луизой.

– Вот оно что! Какой вы заботливый, мистер Баундерби!

Миссис Спарсит поднесла чашку ко рту, слегка раздув ноздри кориолановского носа и сдвинув черные брови.

– Я лично убежден, что киске такое знакомство не сулит ничего хорошего.

– Вы имеете в виду мисс Грэдграйнд, мистер Баундерби?

– Да, сударыня, я имею в виду Луизу.

– Поскольку вы, без предварительных разъяснений, упомянули о «киске», – сказала миссис Спарсит, – а дело касается двух девочек, то я не знала, к какой из них относится это наименование.

– К Луизе, – повторил мистер Баундерби. – К Луизе.

– Вы прямо как родной отец для Луизы, сэр. – Миссис Спарсит отхлебнула чаю, и когда она, сдвинув брови, склонила лицо с классическим носом над дымящейся чашкой, казалось, что она колдовством вызывает богов преисподней.

– Ежели бы вы сказали, что я как родной отец для Тома, – не для моего друга Тома Грэдграйнда, конечно, а для брата Луизы, – это было бы верней. Я хочу взять его в свою контору. Будет у меня под крылышком.

– Вот как? А не слишком ли он молод, сэр? – Когда миссис Спарсит, обращаясь к мистеру Баундерби, прибавляла словечко «сэр», то делала это лишь из вежливости, что скорее служило к вящей ее чести, нежели возвеличивало его.

– Так ведь я не сейчас возьму его. Сначала ему вобьют в голову всякие науки, – отвечал Баундерби. – В них-то, уж будьте покойны, недостатка не будет! Вот подивился бы мальчишка, ежели бы знал, как мало учености вмещалось в моей башке, когда мне было столько лет, сколько ему сейчас. – Кстати, по всей вероятности, Том отлично это знал, ибо далеко не в первый раз Баундерби делал такое заявление. – Но просто поразительно, как трудно мне подчас разговаривать с кем-нибудь на равной ноге. Взять хотя бы к примеру мой нынешний разговор с вами о циркачах! Ну что вы можете о них знать? В ту пору, когда кувыркаться в уличной грязи на потеху публике было бы для меня сущим благодеянием, счастливым лотерейным билетом, вы сидели в Итальянской опере. Вы, сударыня, выходили из театра в белом шелковом платье, вся в драгоценных каменьях, блистая пышным великолепием, а мне не на что было купить пакли, чтобы посветить вам.

– Разумеется, сэр, – отвечала миссис Спарсит со скорбным достоинством, – Итальянская опера была мне знакома с весьма раннего возраста.

– И мне, сударыня, и мне, – сказал Баундерби, – но только с оборотной стороны. Можете мне поверить – жестковато было спать на мостовой под колоннадой Итальянской оперы. Такие люди, как вы, сударыня, которые с детства привыкли нежиться на пуховых перинах, и понятия не имеют, каково это – улечься спать на камни мостовой. Это надо самому испробовать. Нет, нет, – какой смысл говорить с вами о циркачах. С вами надо беседовать о приезжих балеринах, о лондонском Вест-Энде, о Мэйфэре, о лордах, знатных леди и членах парламента.

– Я так полагаю, сэр, – ответствовала миссис Спарсит не без смирения, но по-прежнему с достоинством, – что в этом нет никакой надобности. Льщу себя надеждой, что я научилась приспосабливаться к жизненным переменам. Ежели я с интересом слушаю ваши назидательные рассказы о выпавших вам на долю испытаниях и мой интерес никогда не ослабевает, то в этом, право, нет моей заслуги, – ведь это всем интересно.

– Не спорю, сударыня, – подтвердил принципал миссис Спарсит, – находятся люди, которые охотно слушают, как Джосайя Баундерби из Кокстауна рассказывает по-своему, без прикрас, о том, что ему пришлось пережить. Но вы-то, сознайтесь, вы-то сами родились в роскоши. Не отрицайте, сударыня, что вы родились в роскоши.

– Я и не отрицаю, сэр, – отвечала миссис Спарсит, тряхнув головой.

Мистер Баундерби с важным видом вышел из-за стола и, став спиной к камину, воззрился на особу, которая столь ощутимо увеличивала его общественный вес.

– И вы принадлежали к высшему кругу. К самой, черт возьми, верхушке, – проговорил он, подставляя огню свои ляжки.

– Вы правы, сэр, – отвечала миссис Спарсит самым смиренным тоном, не боясь, однако, затмить своего принципала, ибо самоуничижение Баундерби зиждилось на противоположной основе.

– Вы вращались в самом фешенебельном обществе, и все такое, – не унимался Баундерби.

– Да, сэр, – отвечала миссис Спарсит, всем своим видом подчеркивая горечь утраты, – вы, безусловно, правы.

От удовольствия мистер Баундерби, согнув колени, даже обнял свои ляжки и громко захохотал. Но тут доложили о приходе мистера и мисс Грэдграйнд, и Баундерби пожал руку своему приятелю, а дочь его наградил поцелуем.

– Можно позвать сюда Джуп? – спросил, обращаясь к хозяину, мистер Грэдграйнд.

Пожалуйста. Итак, Джуп позвали. Девочка вошла, присела перед мистером Баундерби и перед его другом Томом Грэдграйндом, а также перед Луизой, но, на беду, от крайнего смущения пропустила миссис Спарсит. Заметив это, Баундерби, весь раздувшись от спеси, произнес целую речь:

– Ну-с, девочка, вот что я тебе скажу. Имя леди, что сидит за чайным столом, – миссис Спарсит. Эта леди исполняет здесь обязанности хозяйки дома, и у нее очень знатная родня. Следовательно, ежели ты еще раз переступишь порог моего дома и не выкажешь этой леди должного уважения, ты очень скоро выйдешь отсюда. Имей в виду, что мне наплевать, как ты отнесешься ко мне, – я ни на что не притязаю. У меня не только нет знатной родни, но вообще никакой родни нет, – я происхожу от подонков. Но мне не все равно, как ты ведешь себя с этой леди. И ты будешь с ней почтительна и вежлива, или ты больше не придешь в этот дом.

– Я надеюсь, Баундерби, – примирительно сказал мистер Грэдграйнд, – что это только упущение с ее стороны.

– Миссис Спарсит, – сказал Баундерби, – мой друг Том Грэдграйнд предполагает, что это всего только упущение. Очень может быть. Однако, сударыня, вы видите, что относительно вас я даже упущения не дозволяю.

– Вы чрезвычайно добры, сэр, – сказала миссис Спарсит, с горделивым смирением тряхнув головой. – Право, не стоит об этом говорить.