Ты покоришься мне, тигр! - Страница 35

«Нет, Принц, не отправлю я тебя обратно. Не может быть, чтобы мы не подружились, уж очень ты мне нравишься! Ишь, какой ты черный, просто уголь».

Радостная картина рисовалась мне в перспективе. Ведь если все будет хорошо и мне удастся разгадать это «инкогнито» — я заполню многие пробелы в своей практике. Да что там, постигну вершины дрессировки! И решил не отступать.

Елизавета Павловна, тоже стоявшая в стороне, молчаливо наблюдала эту сцену, ожидала моего слова.

— Знаете что, друзья, зверя обратно не отошлю… Вот увидите, он станет знаменитым артистом. А если нет, значит, я  - плохой ремесленник и взялся не за свое дело.

Взглянул на Елизавету Павловну. Она удовлетворенно кивнула головой и со спокойной улыбкой пошла по своим делам.

— Отныне никакого Принца не существует. Все старое — кличку и характер — надо изменить. Будем звать его… — я задумался, — Уголек. Имя ласковое, приятное, и для такого жгучего брюнета — логичное.

Ну вот, с именем решили. С характером не так просто, в одну секунду не изменишь. Но, думаю, в ближайшее время что-то у нас наметится. Итак, решение принято и одобрено Елизаветой Павловной. Я рад. Хотя это первое знакомство, надо сознаться, кого угодно могло обескуражить.

На следующий день я пришел познакомиться с Угольком поближе. Все в нем радовало глаз. Он отвечал на любые вкусы. Рослый, гибкий, изумительно красивый. По экстерьеру и окраске меха, — это, так сказать, для художников. Злой, свирепый, хищный, кровожадный, — это уже для меня. Впрочем, для меня и то, что для художников. Теперь, Уголек, ты весь — для меня.

Для начала я, как всегда, обратился к книгам. Сведений было мало. Только у Е. А. Бихнера, старшего зоолога Зоологического музея Академии наук я нашел сообщение, что черные пантеры дрессировке не поддаются. Но, как потом оказалось, эти сведения не были верны, так как дрессировать пантеру никто до сих пор в русском цирке не пробовал.

Ну что ж, значит, ни традиций, ни предшественников нет. Зато есть огромное желание, кое-какой опыт и все прочие необходимые качества.

С самого начала мне было ясно, что характер зверя испорчен, и испорчен он людьми. Уголек находился в зверинце и, вероятно, много терпел от посетителей. А при его злобности и темпераменте не много надо было, чтобы привести его в ярость. Наверняка, бросали всякие предметы, кричали — вот он и стал нервный. Страх его был так огромен, что зверь потерял всякую связь с человеком. Его замкнутость, дикое упорство говорили о том, что с ним плохо обращались.

Самым трудным делом на первом этапе было победить этот страх. Иначе перевоспитание невозможно. Обычно, начиная дрессировать хищника, ему одновременно внушают и страх и доверие. Но в случае с Угольком надо было начинать сразу с доверия.

Перевоспитание Уголька началось с того, что я запретил всем без исключения подходить к его клетке. Подходить к нему мог только я. Обслуживающему персоналу было строжайше запрещено даже попадаться ему на глаза, не то что разговаривать с ним. А о приближении посторонних лиц не могло быть и речи. Как только кто-нибудь приближался к клетке, Уголек приходил в бешенство. С горящими глазами и огненной пастью кидался он на решетку, грыз прутья клыками, судорожно просовывал сквозь них лапы, стремясь схватить ненавистных людей. Сколько дикости и свирепости было в этой разбушевавшейся стихии!

Точно так же первое время встречал он и меня, еще не знал, что я — друг, что люблю его и хочу ему только добра. Он и во мне видел своего мучителя, гнев ослеплял его, он ненавидел и меня и тесную клетку, в которую его заперли.

Я начал с того, что поселил Уголька в более свободной «квартире» и на несколько дней оставил в полном одиночестве.

И опять моя жизнь потекла около клетки. Я следил за всеми его движениями и особенно за теми, что повторялись: именно они должны были стать основой будущих трюков.

Останавливаясь в отдалении, я видел, как Уголек лежит в спокойном состоянии. Это бывало редко; чего-то боясь, он постоянно был настороже. Однажды, когда он меня не видел, я уловил в его глазах, с грустью смотрящих вдаль, теплый искристый свет. Взгляд был осмысленным, понимающим, казалось, он просил о снисходительности и любви. Вот тогда я почувствовал, как нужна ему ласка и заботливость, и поверил, что он будет «артистом».

Я приближался к Угольку очень осторожно, без резких движений, с успокаивающей, ласковой интонацией. Он же моментально вскакивал, снова начинал свое неистовое метание, и мои попытки смягчить его ни к чему не приводили.

Как только он видел меня, его желтые глаза злобно следили за мной. Про сунутый на вилке кусок мяса Уголек с ненавистью сбивал и не прикасался к нему до тех пор, пока я не уходил.

Однажды я слишком близко подошел к клетке, он с грозным видом набросился на решетку, просунул сквозь нее свою лапу, и будь я на пять сантиметров ближе — пострадал бы не только костюм, но и кожа. Это, надо сказать, смутило меня и даже напугало. Мой расчет расстояния оказался ошибочным — длина и ловкость лап Уголька были удивительными.

Наблюдая все оттенки его негодования, злобных и яростных вспышек, способы нападения, я обдумывал систему обороны. Да, обороняться от такого зверя будет трудно.

Наши свидания происходили утром и вечером ежедневно. Я часами говорил ему о дружбе, о наших будущих успехах. В доказательство своей нежности я давал ему мясо, поил водой, убирал клетку, стелил свежую солому.

На первых порах мне надо было, чтобы он хорошо запомнил мой голос, мой облик и свою кличку и понял, что только я являюсь его другом. Но долгое время Уголек не хотел этого понимать.

«Ну что ж, не беда! Постоим за клеткой, подождем. Главное, как всегда, — время и терпение».

Он бывал так неожидан каждый раз, что я с большим трудом выявлял особенности его натуры. Как много было сомнений! Они не давали мне покоя. Весь свой досуг я тратил на сопоставления, анализы и догадки.

Спустя десять дней можно было заметить результат ежедневных визитов. Уголек очень неохотно, но все же начал сдаваться. Недоверие и враждебность исчезали, он становился спокойнее, покладистее. Сначала перестал бросаться на решетку, потом перестал злобно скалиться, исчезла пенистая слюна, и в один поистине прекрасный день он аккуратно снял с вилки мясо. Кажется, он начал понимать меня!

Дальше — больше. И однажды я заметил, что он как-то по-новому внимателен, не злобно, а с любопытством. Прислушивается к голосу и спокойно ходит по клетке. Что значит любовь, терпение, ну и, конечно, кусочек мяса! Никогда не перестану этому удивляться. Совсем не давно он ничего не хотел признавать, рвал и метал. И вот уже берет угощение с вилки без рывка, мягко и деликатно.

Теперь начинаю давать ему мясо маленькими кусочками, чтобы он мог глотать не разжевывая. Это очень важно. Если я на занятиях буду давать ему большие куски, он будет их жевать и отвлекаться от урока, будет забывать, ради чего дают ему мясо. Кроме того, большие куски он будет есть частями и, значит, остатки класть на манеж, а опилки на манеже чистотой не отличаются.

Может и заболеть. На воле звери, конечно, тоже не на белых скатертях едят, но там они сами занимаются профилактическим лечением, знают, когда и какую съесть травку. В неволе же профилактика — моя обязанность. Поэтому я так и приучаю: взял — проглотил, взял — проглотил.

Теперь, когда Уголек меня больше не боится, я могу наблюдать, как он ест и как пьет. Это тоже помогает изучить его характер, степень покорности и злости.

Есть звери, которые едят спокойно. Если в это время подойдешь к нему, он взглянет на тебя без раздражения и снова вернется к своему занятию. Но другой! Ты еще далеко от него, а он уже злится, рычит, мясо подбирает под себя. А когда подойдешь к нему, перестает есть, взгляд полон негодования и ненависти. Во время еды такой зверь рвет мясо с остервенением и подозрительно озирается по сторонам.

Если зверь злой, нужно выяснить причины этой злости. Проявляется ли она «просто так», без повода, как свойство характера или от жадности, от плохого настроения.