Труды по россиеведению. Выпуск 5 - Страница 22

Но это все второстепенный жизнебыт (хотя, по мне, первостепенный, и поэтому обидно, в том числе и за «державу», что позволяет такое). – А теперь о «зачистке». С трудом везя свои чемоданы по привокзальному пустырю (уложенные на нем плитки выломаны через одну), входишь в огромный зал и от удивления немеешь. Пассажиров и провожающих кот наплакал. Зато немыслимое число охранников в черном и полицейских. Досмотр и в аэропорту. Но дело даже не в том. Какая-то напряженно-гнетущая атмосфера. Наконец, понимаешь – «в чем дело». Пространство зала разгорожено турникетами так, что вы все время находитесь в узких коридорах. Процентов девяносто площади пусты, «гуляют». На перекрестках коридоров, на входах и выходах тьма (преувеличиваю, не «тьма», но очень много) людей в униформах, не очень доброжелательно смотрящих на передвижения немногочисленного контингента желающих ехать. Это устройство зала и эти охранно-полицейские действуют удручающе. Такая soft – лагерная обстановка. Правда, через несколько минут вы в городе, который фрагментами чудо как хорош, а в остальном такой же, как практически все облцентры на одной седьмой суши.

К стыду своему впервые во Владимире (повторю: из Суздаля, но с заездом в Боголюбово и осмотром храма на Нерли; аристократическая и совершенно гармоничная его красота убивается линией электропередач, протянутой по этому всемирному полю, не уступающему по природно-культурному значению тосканским холмам; нет все-таки не убивается, их ведь и снять можно…). Идем по длинной центральной Большой Московской, на которой, к счастью, нет московской многолюдности. Ищем, где поесть. Находим, садимся на улице, в тени, под тентами. Молоденькие официантки мгновенно все приносят. Не очень вкусно и не очень дорого. В туалете (вот моя тема, почему раньше об этом никогда ни слова?) замок закрывается так, что выйти не могу. Хорошо хоть мобильный со мной. Звоню, коллеги бросаются выручать. Официанты в растерянности, через несколько минут за дверью «взрослый» голос какой-то ресторанной начальницы. Объясняет, что придется подождать. То, чем можно открыть у (скажем) Ивана Семеновича, но его сейчас здесь нет. Так сказать, единство времени, места и действия в негативном варианте. Классика наоборот. Или советская классика. Согласитесь, что при всей редкости и отчасти даже смеховой пикантности ситуации, её esprit совершенно типично-советский… Через двадцать минут дверь взломали.

Проходят полчаса, и на вас обрушивается русско-европейско-византийское чудо Успенского и Дмитровского соборов, Золотых ворот, каких-то родных и милых кусочков сохранившейся губернской жизни конца XVIII – начала ХХ в. И чудный вид с бывших крепостных валов на Клязьму. Не Киев с Днепром, однако, по-своему прекрасно. – И вдруг: опоздали, Успенский закрыт, какая неудача. Но пытаемся проникнуть. Пожилая «охранница»: всё-всё милые, мне сегодня к врачу, поэтому пораньше и работу заканчиваем. Уговорили, правда, было выдвинуто условие – денег на ремонт храма пожертвуете, тогда заходите. Мы согласны, да и сами собирались…

Все это сценки советской жизни. Не русской (в смысле дореволюционной), не вестернизированной и не той, на которую надеялись двадцать–двадцать пять лет назад. Но причем здесь Сталин как русская национальная идея (мечта, утопия, упование…)? Я уже неоднократно излагал свою исследовательскую гипотезу о двух коммунистических режимах – КР-1 и КР-2. Первый – это ленинско-сталинский, режим тотальной переделки всего и вся (включая природу, человека, общества). Второй – хрущевско-брежневский, режим более традиционного для России передела (это гораздо сильнее, чем всякие там коррупции). Нынешний режим (я называю его советским посткоммунистическим) и вырастает из КР-2, и продолжает, и развивает его. Хотя, парадоксальным образом, родился из антикоммунистической и антисоветской революции. Однако верхи КР-2 («элиты») в целом сохранились и сохранили преемственность с его духом и плотью.

Только вот стержень сломался. Коммунистическая, марксистско-ленинская идентичность приказала долго жить. Общество же без стержня (идентичности) рассыпается. На роль новой идентичности в принципе могли претендовать три типа сознания: православный, гражданский и европейский. Все они, как мы знаем, не прошли – слишком мало оказалось по-настоящему православных, граждан и европейцев. Здесь-то Сталин и выдвинулся.

Но все-таки даже и Сталина не хватило для новой идентичности. В подмогу ему явилась идея «Русского мира». Кто ее автор, сказать затрудняюсь. Известно, что уже несколько лет существует фонд «Русский мир» во главе с В.А. Никоновым. Сам Вячеслав Алексеевич нередко рассуждает о судьбе этого «мира», недавно выпустил многостраничную книгу «Российская матрица» (эта «матрица» во многом синоним «мира»). О «русском мире», его православно-духовном измерении говорит патриарх Кирилл: однажды я слышал весьма развернутое толкование данной идеи Н.А. Нарочницкой. Конечно, можно вспомнить и другие имена.

Смысл идеи в том, что «русский мир» гораздо шире и больше, чем государство Российская Федерация. Он включает в себя людей русской культуры и языка, живущих в разных странах. Но, понятно, прежде всего в славянских республиках бывшего СССР, вообще на постсоветском пространстве.

О «русском мире» говорят уже несколько лет. Должен признаться, что поначалу не понял, какие возможности заключены в этой идее. Более того, пару раз в каких-то интервью необдуманно и неосторожно поддержал ее. Лишь события первого полугодия четырнадцатого года прояснили мне смысл и назначение «русского мира». – Конечно, «мир» определенным образом связан (наследует) с исторической концепцией Н.Я. Данилевского и воззрениями евразийцев. Иначе говоря, это цивилизационный (а не формационный, как марксизм) подход к истории. Он сохраняет яркий антизападнический этос своих предшественников и утверждает особый путь («Sonderweg») России, и вечные ценности, ей всегда имманентные. Но и идет дальше, преодолевая «узость» Данилевского и евразийцев. Между идеей «русского мира» и данилевско-евразийской идеологией такая же разница, как между современной квантовой физикой и классической физикой XIX столетия. Причем в прямом смысле: «русский мир», подобно кванту, может проникать повсюду, а не самозамыкаться в «славянском культурно-историческом типе» Николая Яковлевича или евразийской цивилизации Трубецкого – Савицкого – Вернадского – Алексеева.

Вместе с тем «русский мир» – не падайте в обморок, Вячеслав Алексеевич и Наталья Алексеевна, – по-своему наследует теорию и практику Коминтерна. Этой всемирной и всюду проникающей организации на службе у Москвы и имперских притязаний Совдепии. Таким образом, «мир» подобен Сталину, поскольку так же успешно и удачно совмещает прошлое разных эпох, но – русских.

Нет, видно, никуда нам не уйти от темы «русское – советское», от их соотношения. Более того, она становится для современного самознания наряду со «Сталиным» и «русским миром» центральной. И вот какое ее решение постепенно занимает господствующие позиции. «… Большинство русских людей сегодня – “советские”. Это неотменимый факт, и поэтому правы те, кто говорит, что сегодня антисоветизм – это русофобия», – пишет В.И. Карпец43. Здесь не надо смущаться, что данное мнение принадлежит публицисту этой газеты. В ней, как правило, идеи, разделяемые большой частью истеблишмента, выражаются открыто и в экспрессивной форме. По сути, то же самое пытается доказать профессор В.Э. Багдасарян. Причем журнал «Стратегия России», фактически теоретический орган «Единой России», печатает его работу «История и государственная политика» аж в пяти номерах44 (!). Не помню, чтобы кто-нибудь еще удостаивался такой чести. – Для него всякое «нападение» на советское – россиефобия. Последнюю он различает с русофобией, «как проявлением ненависти к русскому народу»45. Россиефобия – это все, что связано с декоммунизацией и десоветизацией.