Триумф графа Соколова - Страница 40

Соколов вдруг услыхал всхлипывания: Мишка плакал. Сыщик положил руку на плечо злодея:

— Нет, ты не весь пропал! Везде, в царских теремах или возле каторжной тачки, следует руководиться этой вечной мыслью: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. И тогда на душе будет вечный праздник. Так-то!

Божественное озарение

Мишка сухо сглотнул:

— Воды дайте…

— Вина хочешь?

Мишка вытаращился на сыщика, недоверчиво помотал головой:

— Врете!

— Иди сюда! — Соколов распахнул дверь в соседнее помещение. После недавней роскошной трапезы он оставил на столе две бутылки крымского «Ай-Даниль» и фрукты — крупный янтарный виноград, сладко пахнущий ананас, клубнику и бананы.

Смена обстановки была столь резкой, что Мишка, казалось, с ума спятил, тяжело задышал.

Сыщик наполнил два лафитника:

— Пей, Михаил Антонович! Кто и когда угостит тебя? И ничего мне от тебя не надо. Я знаю, что на тебе кровь мясника. Этого достаточно для самого сурового приговора. Хотя желаю тебе добра и исправления. Может, приказать, чтобы закуску принесли? Эклеры, конфеты? Поди, голоден?

Потеплевшим голосом Мишка произнес:

— И аппетикта нет, и морда моя разбитая — жевать нет возможности. А выпить — спасибо душевное. За ваше, господин полковник, здоровье!

— И за твое, Мишка, духовное просветление! Выпьем, мой брат во Христе.

Мишка захмелел совсем немного, но вдруг потеплевшим голосом произнес:

— Аполлинарий Николаевич, ведь я за всю жизнь слова доброго не слыхал. Отец суровый был. Как что, вожжу хватал и — полоскать. За дело, за ерунду — не было для него разницы. Да и потом, дружки разбойные… — Махнул рукой. — Зовите писаря, все для вас расскажу. А там — хоть голова с плеч.

Соколов приоткрыл дверь, приказал надзирателю:

— Писаря, срочно!

Мишка выпил еще и еще. Его, как всякого истинно русского человека, беспокоила початая бутылка, если она не была осушена до дна. Охмелевшего Мишку вновь потянуло на откровенные разговоры.

— Эх, господин Соколов, я ведь по природной натуре вовсе не злодей. А вот так меня горькая судьбинушка развернула… — Он надолго умолк.

Соколов, не дожидаясь продолжения откровений, насмешливо сказал:

— Мой старый дорожный знакомец хочет сказать, что с бандитами связался случайно? Так, Михаил Антонович? Надо же, звучит как основательно — Михаил Антонович Маслобоев! Словно купец первой гильдии или обер-полицмейстер. Родители живы?

Мишка согласно потряс головой.

Соколов продолжал:

— Каково наблюдать старикам твои фортели?

— Срам и сплошное огорчение, — согласился Мишка.

— В Древнем Риме жил раб. Его звали Эпиктет. Он стал знаменит своими философскими проповедями. Этот Эпиктет сказал однажды, а мир уже две тысячи лет повторяет: «Чистая совесть — беспрерывный душевный пир!» Дай-то Бог, чтобы у нас в душе был беспрерывный пир.

Это и есть настоящее счастье — заботиться о душе бессмертной.

Мишка с трудом пошевелил языком:

— Я не запомню, на бумажке напишите мне… Даже на сердце стало уютно.

Соколов сказал:

— Книгу пришлю.

— Вот спасибо!

— Совесть происхождения божественного. Ее можно табаком или кокаином на время заглушить, водкой залить, но все равно она голос свой подаст. А тебе, Михаил Антонович, она говорит: «Дурным путем ты шел, милый друг! Тебя Создатель послал на эту землю не для того, чтобы ты ради жалких подачек убивал других и собой рисковал». Так, злодей ты мой дорогой, Михаил Антонович? Ведь ты человек вовсе не такой уж плохой, наоборот — веселый, компанейский, в карты на трезвую голову кого хочешь обыграешь, бабы тебя любят. Вон какую кралю отхватил — в окно которая бежала, Елизавета Блюм. Правду сказать, женщины не всегда хорошего человека чуют, ошибаются по своей доброте часто. Но ты им нравишься.

Мишка встрепенулся, решительно произнес:

— Эх, чего там! Коли на меня этот черт хвостатый наворачивает, так и я молчать не стану. Вот истинный крест, ради этой, как ее, души бессмертной, всю правду скажу!

Вошел бесцветный человечек, устроился в уголке за маленьким столом, начал быстро трещать по бумаге стальным пером — протокол допроса.

— Правильно, Михаил Антонович, что тебе страшных злодеев покрывать? Ведь я много о тебе знаю и о твоих партийных дружках.

— Да не был я членом ихней партии! — с надрывом крикнул Мишка.

— Но хотел стать, — предположил Соколов и не ошибся.

Мишка вздохнул:

— Ну да, обещали в январе принять. Стал бы я — как это? — профессиональным идейным революционером.

— А кто обещал?

— Да Александр Степанович. Сказал: «Проверим тебя, Михаил, на деле и, если не оплошаешь, в партию запишем. Это великая честь — принадлежать к авангарду пролетариата». Это кому хочешь лестно — к авангарду…

— А ты хоть знаешь, что это обозначает?

— Знаю! Обозначает, что на жалованье у них состоял бы. Ежемесячно платили бы! А то я совсем в упадок произошел.

Соколов пошел на новую хитрость. Он сказал:

— Да, сам Ульянов-Ленин для тебя награду выделил — пять тысяч золотом. Капитал!

Мишка ахнул:

— Пять?!

Соколов изобразил удивление:

— Неужто не получал? Ну, три тысчонки хоть отвалили?

Мишка захлебнулся от обиды:

— Какие тысчонки?! За то, что в Москве письмо забрал у Елизаветы и в ящик почтовый по адресу в Петербурге бросил двенадцать рублей паршивых дали, да еще расписку взяли. Я их тут же пропил, со скуки.

Соколов прищурился:

— Вот теперь ты правду говоришь, Михаил Антонович! Мы ведь за вашей шайкой и за тобой лично следили давно и оч-чень пристально. И наблюдали много любопытного. Как, например, ты распорядился с мясником Овчинниковым… Ловко дело устроил!

У Мишки брови поползли на лоб, он с изумлением и ужасом смотрел, не мигая, на сыщика.

Соколов с расстановкой продолжал:

— Знаем, что для тебя начертила план Елизавета. И как по этому плану ты отправился на Загородный проспект, дом двадцать один. Отнес ты, Мишка, письмо статскому советнику Гарнич-Гарницкому — опустил его в почтовый ящик, что на воротах висит. Знаем и о всех других твоих художествах, в том числе кровавых.

Мишка вдруг рухнул на колени, запричитал:

— Пропала моя бедная головушка! Виноват, виноват, ваше превосходительство! Говорил я этому ироду Ваньке: «Хвост навроде за нами». А он мне: «Не трясись, у тебя это от страха наваждение!»

— Да, Мишка, ты глазастый! Нам бы такого в филеры, незаменимый был бы, с двойным окладом. Кстати, мы ведь за вами следить самых лучших филеров выделили. Вот почему все твои делишки жуткие знали. Спросишь: почему не арестовывали? Да потому, что все до конца выведать хотели, все связи твои проследить. А вот теперь время пришло — уцепили за жабры. — Соколов помедлил, вонзил стальной взгляд в переносицу Мишки. — Да, глупый ты человек, нынче пришел час возмездия.

Убийство мясника

По лицу Мишки разлилась смертельная бледность, он лязгнул зубами, с ужасом посмотрел на сыщика:

— Стало быть, вы с самого начала про мясника все знали?

Соколов уверенно подтвердил:

— Как же не знать, обязательно знал! Ты думаешь, я случайно в соседнем купе с вами в вагоне оказался? Каждый твой душевный порыв, — он протянул ладонь, — вот где у меня.

Мишка вновь и надолго погрузился в молчаливую меланхолию, из которой сыщик его не выводил, но лишь буравил взглядом. Наконец Мишка глухо произнес:

— То-то Ванька Елагин трясся, он хитрый. Мне так и говорил: «Чую, что нас пасут!» Я, дурак, ему не верил. — Вылил в лафитник из бутылки остаток вина, махом опрокинул в мясистую пасть и опять стал вздыхать. — Эх, скверная получилась история, пропала моя головушка! — С легким любопытством спросил: — А Ванька как? Уж очень крепко вы его по морде благословили, хе-хе.

— Я тут ни при чем, он сам на мой кулак наткнулся. Так говорю?

Ванька подобострастно затараторил:

— Совершенно верно, господин полковник! На любом суде покажу — Ванька-дурак сам мордой об кулак наткнулся, чтоб провалиться мне на этом месте! И ему в глаза скажу. Да мало вы ему, надо было еще… — Вдруг задумался, не без задней мысли произнес: — Если, конечно, Ванька очухался…