Триумф графа Соколова - Страница 32

— Эх, брат Проша, дела все! Как твое благополучие?

— Слава Господу, временно еще живой, а все друзья-приятели мои уже давно на кладбище промеж родителев лежат, Царствие им Небесное! — Старик перекрестился. И заговорщицки на ухо, помогая снимать шубу: — Уж и столик ваш угловой тороватым гостям занимать разрешили. За такую честь отдельно от счета «синенькую» платят. А отбоя от желающих не убавляется. И сейчас купец Бугров из Нижнего Новгорода, извольте знать, на вашем креслице наслаждается.

Внизу было шумно и пестро от торгового простонародья и разной неавантажной публики.

Кто-то из лакеев, завидев знаменитого гостя, бросился по лестнице на второй этаж — искать Егорова: граф Соколов явился!

Сыщики по узкой лестнице, застланной пестрым вычищенным на снегу ковром, поднялись наверх.

В двух шатровых невысоких зальцах было чисто и благопристойно. Под потолком висела большая клетка с канарейкой. Дальнюю стену занимала странная живопись. Картина изображала трех китайцев, дующих из блюдечек чай. Этот шедевр так поражал очевидцев, что о нем писали многие — от Ивана Бунина до Владимира Гиляровского.

Воздух был проветренный, дышалось легко, здесь даже курить не дозволялось.

Соколов осенил себя крестным знамением на старинного письма икону Богородицы, висевшую в красном углу. Рубиновым огоньком светилась лампадка.

На невысокой эстраде неистовствовал на балалайке белобрысый Степка. На нем была расшитая шелковая рубаха и козловые сапоги.

Увидав гения сыска, он на мгновение замер, и улыбка расползлась во все лицо. И тут же, по заведенному обычаю, заиграл «встречную музыку» — увертюру к «Лоэнгрину». Любимого сыщиком композитора — Вагнера разучил ансамбль.

Но ансамбль нынче отдыхал, а за всех старался бесподобный Степка, которого даже за границу возили показывать. Ибо он умел ловко играть, заведя балалайку за спину, за голову, выделывая присядку и в прочих невероятных положениях. Говорили, что для купца Хлудова-младшего он за сто рублей исполнил с вариациями «Светит месяц», вися вниз головой и ни разу не сфальшивив.

Соколова и его друзей неслись встречать двое лакеев в расшитых шелком по вороту и подолу косоворотках, а также сам хозяин:

— Со всем нашим радостным восторгом счастливы видеть вас, Аполлинарий Николаевич, одно удовольствие-с! Как сердце чувствовало, сегодня от Елисеева свежих угрей доставили. Приятно вам потрафить ими под водочку-с. А ваш человек заказ передал, уже под выпивку закуской утешается.

— А кулебяки нынче свежие?

— Душевно рекомендую-с — кулебяка с семгой, самой превосходной степени. Такую кулебяку, к примеру, не зазорно самому губернатору подать. Не кулебяка — пух, хоть с купецкой дочерью спать ложись. А на рыбное горячее прикажите, Аполлинарий Николаевич, фаршированную стерлядь вашего имени преподнести. Извольте из живого аквариума сачком-с распорядиться — по собственному усмотрению.

— Сам, любезный, отбери!

Заезжего купца Бугрова, что в Курской губернии большими тысячами ворочал и во все глаза таращившегося на знаменитость, уже пересаживали за соседний столик.

За великую Империю!

Лакеи в четыре руки застлали свежую, до хруста накрахмаленную скатерть.

Через минуту уже красовались перед гостями грибки соленые белые — мелкие шляпки, неженские огурчики крошечные и в природных прыщиках, ломти жирной, слабого соления семги с вареной картошкой.

— По первой чарочке — для почину, ваши превосходительства! — поклонился старший лакей Семен, налив в рюмки граненого стекла Мальцовского завода водку. За расторопность и деликатность Семен был навсегда приставлен обслуживать графа. — Приятного аппетик-та-с!

— С мороза — милое дело! — Соколов потер ладони. — Первую, как положено, за Государя, Наследника и Православную церковь, охранительницу духа народного и самодержавия!

Выпили. Тепло побежало по крови. Закуска сама в рот просилась. Соколов съел кусок нежной розовой семги, Сахаров предпочел смугло-телесный балык. Мартынов, после некоторых рассуждений, зачерпнул серебряной ложкой черной икры.

Минут пять, как бывает, ели молча.

Сахаров, человек сангвинический, с жаром воскликнул:

— Пьем за могучую Российскую империю!

Тост поддержали с удовольствием.

Через минуту поднялся Соколов.

Весь зал обратил на него взоры.

Сразу стало тихо, официанты на эти мгновения замерли, даже вилками и ножами уже никто не стучал.

Говорил Соколов вроде бы только для своих, но голос его раскатывался в дальних уголках зала.

— Россия ныне, вопреки всем проискам врагов внешних и внутренних, находится на небывалом подъеме. Каждый, кто честно и усердно трудится, пребывает во всяческом благоденствии. Пьем за новый расцвет Отечества, а уж врагов своих мы разотрем в порошок.

По залу прокатилось:

— Виват! Прозит!

Все стукнулись бокалами, дружно выпили. Многие, расчувствовавшись, целовались и обнимались. Домовладелец Гурлянд, миллионщик и бабник, выскочил к эстраде и пустился вприсядку. Зал хлопал в такт ладошами. Веселье стало общим.

Несколько человек, самых решительных, отважились подойти к Соколову. Как великую честь просили:

— Позвольте с вами, Аполлинарий Николаевич, содвинуть бокалы!

Соколов никому не отказывал.

Оплошность шулера

Малость насытившись, Сахаров с любопытством уставился на приятеля:

— Ну, допросил?

— Да, и весьма удачно. Все это утвердило мою мысль: Господь словно сам указывает нам на преступника, выталкивает кровопийцу из общего ряда людей. Сыщику надо быть лишь вдумчивым и внимательным, и тогда злодей не уйдет. В нашем случае преступление началось с безобидного дела — карточной игры. Одноногий рассказал, что мясник Овчинников, тот самый, которого зарезали, был страстным картежником. К нему прибилась и соответствующая компания. Одноногий живет недалеко от рынка и часто заходил к мяснику. Незадолго до убийства одноногий встречал в лавке одни и те же лица. И какие лица, дорогой генерал!

Сахаров пошутил:

— Европейские знаменитости?

— Если не европейские, то московские — точно!

— Интересно, кто это? — Сахаров с интересом смотрел на сыщика.

— Что не имя — то симфония! Первый и, увы, покойный — Ванька Елагин, который хотел сначала в карты меня обыграть, а потом зарезать. Другой — печально известный Зиновий Тюкель…

Сахаров приятно удивился:

— Тот самый, что осенью зарубил старуху?

— Да, хотя я дела его не знаю. Мне известно лишь то, что в газетах писали. Но самая занимательная персона — некий Мишка. Одноногий его фамилии не знает, но хорошо описал приметы: высокий, крепкий мужик лет сорока, лицо смуглое, волосы курчавые, бородатый, крупные черты лица, глаза навыкате. Похож на гоголевского Собакевича.

— И что в нем интересного? — Сахаров подцепил на вилку шляпку белого гриба, вытянул водку, закусил.

— А то, что это — портрет лже-Кашицы!

— Вот как? Занятно!

— Осталось теперь допросить Тюкеля и поймать его приятеля. Но прежде придется ознакомиться с его делом и полицейским досье.

Сахаров поднял рюмку:

— За твои успехи, милый граф! — Наклонился к Соколову: — Последний раз вместе гуляем. Отправляюсь в одну из теплых стран, задание — наладить работу нелегалов.

Соколов положил приятелю руку на плечо:

— За доверие спасибо! И выбор сделан правильный: чиновников в министерстве — что блох в дворовой собаке. А толковый разведчик — национальное достояние.

— Пожелай мне, Аполлинарий Николаевич, успеха! А что касается темных страстей, то они часто доводят до беды человека. Как, к примеру, того же Тюкеля. По некоторым обстоятельствам я знаком с его делом. Тюкель убил старуху, которая была нашей платной осведомительницей. Тюкель — незаурядная и даже в чем-то симпатичная личность.

— Это который мошенник и карточный шулер? — спросил вернувшийся от соседнего столика и несколько захмелевший Мартынов. — Из Петербурга?

— Он самый. Вот мы гоняемся за преступниками, собственного здоровья и времени не жалеем. А случается, по воле рока злодей попадает в силки, словно сам Господь карает его. Тут я полностью с тобой согласен, Аполлинарий Николаевич. Рассказывать?