Трепетные птички - Страница 50
После того, как мы расстались, тайна его эсэмэсок открылась, подтвердив мои худшие подозрения. Правда, это тогда, пока мы были вместе, они были худшими. А теперь эсэмэски приходили ко мне, и это было приятно. Дзынькал мобильник, извещая о новом сообщении, и я знала, что Вовкин джип стоит в «пробке», он сидит с блаженной улыбкой, и новая пассия с трудом сдерживается, чтобы не влепить ему кулачком по губам. В такие минуты я мысленно обращалась к ней. Не ревнуй, говорила я, пойми: наступит печальный день, когда и тебя отправят в отставку, а номер твоего мобильника включат в список рассылки смс-сообщений, и, получая время от времени незатейливые четверостишия, ты будешь знать, что есть человек, который то ли любил тебя, то ли поматросил и бросил, но как бы то ни было, ты можешь обратиться к нему, случись крайняя необходимость. А можешь и без крайней необходимости.
Стишки, которые он присылал, были непритязательны и сумбурны. Как тот азиат пел обо всем, что попадалось на глаза, так и Вовик рифмовал всякую чушь, приходившую ему на ум. Впрочем, иногда он выдавал и строки, достойные пера маститого острослова. Например, как-то в конце февраля я получила вот такой лимерик.
Сексуальный голод порождает острое чувство одиночества. Хочется лезть на потолок или запустить руку в штаны случайному попутчику в лифте, а вечером, лежа в ванной, расстрелять свое естество не струей из душа, а очередью из «Калашникова».
Лимерик об одном художнике напомнил мне о другом. Точнее, о другой. О той, картина которой украшала холл. Я и раньше частенько думала о Светке, но то были бесплодные воспоминания. А Вовкин лимерик подтолкнул меня к действию. Вечером я позвонила ей. Она ответила после первого же гудка, будто почти два года сидела, не спуская глаз с дисплея. Через час она переступила порог моей квартиры.
— Вот и я, — напевно растягивая слова, промолвила Света.
Наши взгляды встретились, и мы замерли. И вновь завороженная глубиной ее глаз, я забыла обо всем остальном — о приплюснутом носе, худющих руках, костлявых коленках и выставленной на обозрение, как в наглядных пособиях, системе кровообращения. Я видела только карие глаза. Но моя наивность осталась в прошлом. Льющийся из ее глаз свет я больше не принимала за свет всепонимания. Всепрощения — может быть. Простить ее, простить себя и позволить увлечь себя в омут.
Я сделала шаг вперед, мы обняли друг друга, замерли снова, и меня обдало знакомым жаром.
Но Светка осталась Светкой. Я так и не поняла, и впрямь ли она была такой непосредственной? Или ее простодушие являлось маской, толстой носорожьей шкурой, чтобы такие, как я, не лезли в душу и не рассчитывали на слишком близкие отношения?
Она увидела картину на стене и, выскользнув из моих объятий, воскликнула:
— Так вот она где? А я Вовку-то спрашивала, куда «Розовые кисти» дел! Хотя и догадывалась, что ты картину с собой забрала! Нравится?
— Нравится, — кивнула я, кое-как справившись с эмоциями. — Все жду, что художник вернется и перекрасит все в розовый цвет.
— Розовый цвет, — промолвила Света, — быстро надоест. До тошноты.
Она уехала поздним утром. Я дала ей денег, меньше, чем давал Вовик, но, кажется, она осталась довольна. По крайней мере, на прощание она сказала свое обычное:
— Не пропадай.
Я выпила чашечку кофе и позвонила ему. Ответила секретарь, она предупредила, что у Вовика важное совещание, и он оставил мобильный в приемной. Я сказала, что перезвоню, но секретарша ответила, что уже зашла в кабинет и передает ему трубку.
— Вика! — услышала я знакомый голос. — Что-то случилось?
— Да нет же, нет, — ответила я. — Я звоню просто так.
— Ага, просто так! Это хорошо, — ответил он.
— Ты все время присылаешь мне стишки, а я никак не могу придумать ничего достойного, чтобы ответить. Вот и решила просто позвонить, сказать «спасибо», это очень приятно.
— Ага, спасибо-спасибо! — в его голосе послышались самодовольные нотки.
— Ну, ладно, я знаю, ты занят сейчас, — сказала я.
— Ага. Вика, ну ты звони, звони, если что.
— Хорошо. Пока, — ответила я и дала отбой.
Может быть, это и хорошо, что я нарвалась на совещание, и время для разговора оказалось неподходящим. Ведь я готовилась сказать нечто совсем другое, а не то, что сказала. А при здравом размышлении решила: то, что не сказала, пусть так и останется несказанным никогда.
Он не понял бы меня и чего доброго обиделся бы, скажи я ему, что он зажилил кое-что, что мог бы мне и оставить.
FROM THE VERY OUTSET
В начале 1998 года что-то не заладилось на фондовом рынке, и Виктор с головою ушел в компьютер.
Он почти не разговаривал ни с Леной, ни с Татулей, что было и к лучшему — слишком сделался он раздражителен. Сбережения таяли, а Виктор преодолел все уровни Carmageddon’а и с утра до вечера давил виртуальных зомби уже бесцельно.
— Черт, придется дом продать! — сказал он однажды.
И это были первые вразумительные слова за три месяца.
— Так все плохо? — спросила Лена.
— Плохо! — рубанул он.
Пришлось отложить разговор.
В апреле он не дал денег на школьную экскурсию Татуле, и тогда Лена решилась:
— Может, тебе еще чем-нибудь заняться?
— Чем, Лена, чем?! — лицо его скривилось, словно от боли.
Он поставил игру на паузу. Зомби, придавленный виртуальным «феррари», застыл в нелепой позе.
— Ну, вот хоть частным извозом займись пока, — промолвила Лена.
— Ты че?! Совсем дура?! — заорал Виктор.
Через два дня Лена осталась одна с ребенком в маленькой «двушке» на Соколе, которую после покупки коттеджа как-то руки не дошли продать. Десять тысяч долларов и старенькую «хонду», как поняла она, Виктор выделил им на оставшуюся жизнь.
— А! С квартирой, с машиной! Какая невеста! — с колоритным акцентом восклицал Мераб, сосед по лестничной клетке.
— И с дочкой в нагрузку, — отшучивалась Лена.
Она знала от участкового, что Мераб — вор в законе. Таковой статус подтверждался вечным скопищем дорогих иномарок у подъезда и снующими туда-сюда деловыми людьми с мордами, сосредоточенными, как у немецких овчарок.
К концу июля Лена истратила три тысячи. Как сократить расходы, она не знала. Как заработать — тем более. И тут появился Владик, бывший однокашник. Он зарабатывал — и, судя по виду, неплохо — на форексных сделках.
— Лен, тут дело такое. Проигрывают только лохи, — объяснял он. — Те, кто нервничают, дергаются раньше времени. Сама посуди, ну, открыла ты позицию, а курс не в ту сторону пошел, ну и что?! Ну, сиди спокойно и жди, пока курс в твою пользу изменится. Ну, конечно, кому деньги срочно нужны, он начинает позицию закрывать, фиксирует убыток…
— Мне деньги только через месяц понадобятся, — сказала Лена.
— Ой, да за месяц я тебе столько наколбасить успею! — заверил Владик, укладывая пять тысяч долларов в портмоне из крокодиловой кожи. — Сегодня же размещу, а с понедельника следи за курсом, — сказал он на прощание.
Понедельником было 17 августа.
Вечером Лена отвезла дочку к родителям. Вернувшись домой, она сложила под зеркалом тоненькой стопочкой две тысячи долларов, прошла в ванную, отправила в рот первую горсть таблеток и запила водой из-под крана. Взглянула на себя из зеркала побитой собакой и разрыдалась. Представила печальные глаза матери, отца. Знай они, непременно бросились бы на помощь. Но чем, чем они могли ей помочь?!
Она бросила в рот еще одну горсть таблеток и запила их водой. Лицо в зеркале сделалось совсем несчастным, потерянным. Вспомнила, как посоветовала Виктору заняться частным извозом. Хороший был совет, ничего не скажешь. А что ж сама не пойдешь продавщицей или маникюршей работать? Она вставила два пальца в рот, метнулась к унитазу, ее вывернуло, и вот с этого-то момента ей и поперло.