Трагедия господина Морна - Страница 20
Изменить размер шрифта:
ЭЛЛА:
(в сторону)
Вот весело!.. Я вскрыла и прочла
письмо чужое… Почерк, словно ветер,
и запах юга… Склеила опять,
как мне, шутя, показывал однажды
отец… Морн и Мидия вместе! Как же
мне дать ему? Он думает, — она
живет в глуши родимой, старосветской…
Как дать ему?..
ГАНУС:
(подходит)
Вы встали спозаранку,
я тоже… Мы теперь не часто, Элла,
встречаемся: иное торжество
совпало с вашей свадьбой…
ЭЛЛА:
Утро — чудо
лазурное — не утро… каплет… шепчет…
Ушел Клиян?
ГАНУС:
Ушел… Скажите, Элла,
вы счастливы?
ЭЛЛА:
Что счастие? Шум крыльев,
а может быть, снежинка на губе —
вот счастие… Кто это говорил?
Не помню я… Нет, Ганус, я ошиблась,
вы знаете… Но как светло сегодня,
совсем весна! Все каплет…
ГАНУС:
Элла, Элла,
вы думали когда-нибудь, что дочь
бунтовщика беспомощного будет
жить во дворце?
ЭЛЛА:
О, Ганус, я жалею
былые наши комнатки, покой,
камин, картины… Слушайте: на днях
я поняла, что мой отец безумен!
Мы даже с ним поссорились; теперь
не говорим… Я верила вначале…
Да что! Мятеж во имя мятежа
и скучен, и ужасен — как ночные
объятья без любви…
ГАНУС:
Да, Элла, верно
вы поняли…
ЭЛЛА:
На днях глядели в небо
все площади… Смех, крики, гул досады…
От пламени спасаясь, летуны
со всех сторон взмывали, собирались,
как ласточки хрустальные, и тихо
скользила прочь блистающая стая.
Один отстал и замер на мгновенье
над башнею, как будто там оставил
свое гнездо, и нехотя догнал
печальных спутников, — и все они
растаяли хрустальной пылью в небе…
Я поняла, когда они исчезли,
когда в глазах заплавали — от солнца —
слепые кольца, вдруг я поняла…
что вас люблю.
Пауза. Элла смотрит в окно.
ГАНУС:
Я вспомнил!.. Элла, Элла…
Как страшно!..
ЭЛЛА:
Нет, нет, нет — молчите, милый.
Гляжу на вас, гляжу в дворцовый сад,
в себя гляжу, и вот теперь я знаю,
что все одно: моя любовь и солнце
сырое, ваше бледное лицо
и яркие текучие сосульки
под крышею, янтарное пятно
на сахаре сугроба ноздреватом,
сырое солнце и моя любовь,
моя любовь…
ГАНУС:
Я вспомнил: было десять
часов, и вы ушли, и я бы мог
вас удержать… Еще один слепой,
мгновенный грех…
ЭЛЛА:
Мне ничего не нужно
от вас… Я, Ганус, больше никогда
вам не скажу. — А если вот сейчас
сказала вам, так только потому,
что нынче снег такой сквозистый… Право,
все хорошо… За днями дни… А после
я буду матерью… другие мысли
меня займут невольно. Но сейчас
ты — мой, как это солнце! Протекут
за днями дни. Как думаешь — быть может,
когда-нибудь… когда твоя печаль…
ГАНУС:
Не спрашивайте, Элла! Не хочу
и думать о любви! Я отвечаю,
как женщина… простите. Но иным
пылаю я, иного я исполнен…
Мне снятся только строгие крыла,
прямые брови ангелов. На время
я к ним уйду — от жизни, от пожаров,
от жадных снов… Я знаю монастырь,
опутанный прохладою глициний.
Там буду жить, сквозь радужные стекла
глядеть на Бога, слушать, как меха
органа выдыхают душу мира
в торжественную вышину, и мыслить
о подвигах напрасных, о герое,
молящемся во мраке спящих миртов
средь гефсиманских светляков…
ЭЛЛА:
Ах, Ганус…
Забыла… вот письмо вчера пришло…
на имя моего отца, с припиской,
что это вам…
ГАНУС:
Письмо? Мне? Покажите…
А! Так и знал! Не надо…
ЭЛЛА:
Значит, можно
порвать?
ГАНУС:
Конечно.
ЭЛЛА:
Дайте…
ГАНУС:
Подождите…
не знаю… этот запах… Этот почерк,
летящий опрометью в память, в душу
ко мне… Стой! Не впущу.
ЭЛЛА:
Ну что ж, прочтите…
ГАНУС:
Впустить? Прочесть? Чтоб снова расклубилась
былая боль? Когда-то вы спросили,
идти ли вам… Теперь я вас спрошу,
прочесть? Прочесть?