Тонкая нить (сборник) - Страница 10

Годуновскую церковь на Хорошевке освятили заново, еще совсем пустую. Женщины по усердию мыли ее несколько раз на день. Развесив на заборе тряпки, садились они рядком на лавочку со счастливыми лицами и читали друг другу вслух священные книги. Первая Пасха в нашей годуновской церкви была такая светлая. Ах, если б навеки так было! Обходить ее крестным ходом и петь ликующим голосом в теплую ночную тьму. А народ со свечами стоит кругом и лепит горящие свечи на фигурные кирпичи церкви, и церковь вся теплится, как большая свеча.

Меня с Ленкой и детьми пустили на Обыденскую колокольню звонить. Мишка с Анютой (Дмитриевичи) по шли петь в церковный хор, и Мишка строго говорил Анюте: «Гляди лучше, тут написано – возрадуемся и возвеселимся в онь!» Вот уж мы возрадовались и возвеселились в оный день, когда реабилитировали репрессированную православную церковь! Это тоже было паче чаяния, но уж такой бесценный подарок преподнесла нам ухабистая наша история.

В следующую Пасху я уже в свою годуновскую церковь не попала. В дверях стояли какие-то в гусарских мундирчиках и капорах, не пуская внутрь – де и так полно. Что комсомольское оцепленье, что такой кордон, все едино. На Рождество вовсе всенощной не служили, я подошла и поцеловала замок. Если во времена гонений действующие церкви были открыты весь день, то теперь они отпирались лишь для службы. Негде стало мне постоять в полутьме, как в юности на Воробьевке.

Дети походили в воскресную школу и стали отнекиваться. Я послушала за дверью – о мой бог! Мели, Емеля, твоя неделя. Мутный поток кликушества принял угрожающие размеры. С каким нажимом вчерашние партийцы стали требовать от других людей соблюденья постов и хожденья к исповеди! Как на тесных нарах по команде, все повернулись с левого бока на правый. Теперь я человек не церковный, и когда спрашивают, какого я прихода – показываю пальцем на небо, как Жильят в «Тружениках моря».

Отец держался долго. Именинник он был не на Ильин день, не на Илью пророка, но на зимнего Илью – Илью Муромца Печерского, его же память празднуем 19 декабря по старому стилю. И сила у него была соответствующая, даже после лагерей. С годами он привязывался ко мне все сильнее и не знал, чем бы еще порадовать. Выстоял ночью билеты на концерт хора Роберта Шоу, подарил английский альбом Рембрандта. Они жили тогда возле меня в коммуналке на Хуторской. Отец приходил каждый день в мою коммуналку на Дмитровский проезд – пешком под мост, в тяжелом пальто и калошах. Садился не раздеваясь в кресло, брал мою руку и долго сидел молча, потом шел назад.

Однажды он не пришел и более не встал. Когда я видела его в живых в последний раз, он рванулся с одра за мной, уходящей. В день его смерти я увидала на рассвете сон, будто он вошел в мою комнату летящим шагом и сказал радостно: «Видишь – я теперь здоров». Тут меня разбудил телефон. Мать сказала, что он сейчас умер. Это душа его, освобождаясь от страданья, рванулась ко мне.

Если ты, мой читатель, ортодокс, чего не дай боже, то давай договоримся сразу. Православие для меня – стержень русской традиции, и для спасения его от поруганья я готова дать себя четвертовать. С радостной легкостью отнесу я к себе слова, читанные еще по складам:

Но во что на самом деле я верю, если не хитрить с самой собой, что мне не свойственно? Я скорее надеюсь, нежели верю, и надеюсь очень робко. Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Полагаюсь, но не очень твердо, на существованье вблизи нас миров более тонких, нежели наш, что, вообще говоря, и не трудно. Тайна сия велика есть. Где он? Он там. Где там? Не знаем. В самом деле, мой читатель, отчего всю жизнь томится наша душа, будто ей здесь не место? Душа грустит о небесах, она не здешних нив жилица. И звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли. Сам видишь, это всё о том же.

Если и впрямь эти тонкие миры существуют, я сильно опасаюсь, что жизненная траектория меня туда не вынесет. Но мне уж было ниспослано нечто вроде утешительного приза – два святых сна. Сон первый. Вообрази, мой читатель – я стою в церкви, купол же ее разрушен, как это частенько у нас бывает. Поднявши голову, гляжу на то, что в церкви называется небом – где изображается лик Иисуса. Но здесь надо мной круглая дыра, настоящее голубое небо и живой лик Иисуса, глядящий на меня сверху! Сон второй. Представь себе, мой читатель – я стою на берегу реки. На другом же ее берегу, высоком и отдаленном, толпа народа, и впереди нее человек с золотым нимбом на голове! Я думаю, ты не усомнишься, доверчивый читатель, что я дождусь и третьего святого сна. Русский человек не станет спорить, что Бог любит троицу. А может быть, я умру во время третьего сна, и душа моя отлетит в тонкие миры?

На Селезневке, за церковью, у загадочно глубоких Антроповых ям жил одноногий Всеволод Андреич Дарвойд по прозванию Змей. Подойди сюда, в шестидесятые годы, мой читатель, и познакомься с ним. Читатель, это Змей. Змей, это Читатель, да будет он твой почитатель. Змей – выходец из старинной литовской семьи. Самый молодой инвалид войны, какого только можно себе вообразить. Единственную ногу ему сохраняют ежегодным мучительным леченьем. Высокий, быстроглазый, язвительный, наделенный редкостным инженерным талантом, хоть и не учился – Змей неординарен. Он из тех, кто превозмогает несчастье.

Помню знойный летний день. Величественный Змей сидит, вытянув свой протез, на скамейке у гиблых Антроповых ям аки Воланд на Патриарших Прудах. Гоняет меня по окрестным аптекам за касторкой в качестве тормозной жидкости для своего инвалидного запорожца. Картина, заслуживающая кисти художника советского андеграунда.

Змей обитал в коммуналке на четвертом этаже старинного дешевого доходного дома, наводившего на мысль о петербургских дворах-колодцах, шарманщиках и Достоевском. Музей же Достоевского был рукой подать, так что воспоминанье к месту. Лифта не было, лестницы были круты, а потолки, увы, высоки. Змей приходил с завода аккумуляторов, где работал, забирался к себе наверх единожды в день, а дальше все шло либо через добровольных посыльных, либо посредством автоматики. У Змея был сконструированный им самим пульт, вроде того, что теперь, через тридцать пять лет, существуют для переключенья телепрограмм. Он возлежал на диване, задрав единственную ногу, со своим хитроумным пультом в руках. С его помощью Змей открывал дверь на звонки – в хрущевские времена никто никого не боялся. Так же зажигал и лампы, задергивал занавески. Добровольцы с альпинистским снаряженьем провели Змею по внешней стене провода к его запорожцу. Змей заряжал аккумулятор и прогревал машину не вставая с дивана. Вся маленькая комнатушка была заставлена автоматическими железными дорогами его собственного изготовленья, с семафорчиками, шлагбаумами и стрелками. Дети мои прилипли сразу и надолго.

Змей любил придумывать маршруты чужих путешествий, летя неугомонной мыслью к недоступному ему пространству. А я, как ты скоро узнаешь, мой читатель, стала бродяжкой. Помашем же рукой неунывающему Змею из моей молодости, отправляясь в дальний путь.

Познакомься, мой читатель, – Федор Николаич Шемякин, родился вместе с веком в Германии. Мать его, журналистка, из семьи Абрикосовых, была дружна с моей двоюродной бабушкой Софьей Сергеевной Щегляевой. В голодном 19-м году дамы вместе мыли посуду в рабочей столовой, кормя пшенной кашей без масла юного Фединьку и мою длинноногую пятнадцатилетнюю мать. Фединька окончил философский факультет московского университета, учился у Лосева – последнего из могикан. Устанавливал, увы, советскую власть в Средней Азии, привез оттуда бухарский халат и деспотические замашки. Воевал против немцев плечом к плечу с сыном, вернулся один. Был блестящим специалистом в области гештальт-психологии. Того самого, чему учил нас магистр математики – психологии творческой находки, озаренья.