Томирис - Страница 28
Видя колебания Бахтияра, Хусрау предложил взять с Шапура священную клятву — исполнить обещанное, но Бахтияр насмешливо напомнил поговорку Кабуса: "Слова подобны опавшим листьям, ветер подует — все унесет". Осторожность подсказывала Бахтияру — выжидать развития событий, набивая себе цену, но приманка была столь завораживающей, что он, боясь ее упустить, метался, как затравленный зверь. Хусрау понял — необходим толчок!
Шапур бушевал.
— Нашли дойную кобылу! Почему за все приходится отдуваться мне одному? Паршивые гузы пасут скот не на вашей, а на моей земле. Не вы, а я, старый дурак, ломался перед убийцей моего сьша! А теперь, оскверняя светлую память Фардиса, вы подсовываете мне этого ублюдка Бахтияра в сыновья! Нет, довольно! Как говорит этот Бахтияр, всякому терпению есть предел. Усыновляйте сами!
— На мое жалкое племя он бы не клюнул...
— А у меня девять обалдуев-сыновей ждут не дождутся моей кончины, чтобы пустить по ветру все мои богатства, и вряд ли хитрый Бахтияр пожелает стать десятым.
— До чего же дошло! Мы прямо-таки пляшем перед этим выродком! "Дорогой Бахтияр, облагодетельствуй нас, выбери тамгу вождя, сделай милость!" До чего же мы уронили себя, вожди! Опомнитесь!
— Приходится. Высокая цель требует жертвы. Но уверяю тебя, Шапур, недолго это будет длиться. Свергнем царицу — возьмем власть! А тогда вышвырнем гузов, убьем Рустама, а Бахтияра повесим тебе на утешение перед твоей юртой. Любуйся!
— Нет, нет! Так дешево он не отделается. Только живьем! Я ему покажу разницу между благородными вождями и безродным ублюдком! Последним рабом Сделаю! Он будет у меня до конца дней своих жить в дерьме, жрать навоз и пить мочу! Я хочу насладиться до конца!
— Вот видишь, Шапур? Остался последний шаг до нашей цели... Один шаг!
—-? Хорошо, я согласен! Усыновляю сукина сына, будьте свидетелями. Но он — моя добыча!
— Твоя, твоя, тем более, что и усыновлять тебе не придется сукина сына...
— Ка-а-ак?
— До выступления против царицы невозможно. А после... нет надобности.
— Прекрасно! Гора с плеч, камень с сердца. Слава богам, избавившим меня от этого гнусного обряда!
— Но без Бахтияра нам царицу не осилить! Залог нашего успеха в быстром захвате царицы, а схватка с "бешеными" всколыхнет всю степь...
- Ради святых духов наших предков, Хусрау...— плачущим голосом сказал Шапур.— Не мучай! Что ты еще придумал, говори сразу.
— Надо заарканить жеребца, а это может сделать твоя... дочь!
— Что-о-о?— взревел Шапур.— Как ты смел негодяй предложить такое? Ты собственной кровью заплатишь мне за это гнусное предложение!
— Шапур, Балу обещана мне, и она моя невеста,— побледнев, встал со своего места Хусрау.
— Уж не хочешь ли ты, негодяй, подсовывая мою дочь подлому рабу, отделаться от нее и этим унизить меня и опозорить мои седины?
— Даже смерть не заставит меня отречься от Балу, которая для меня дороже жизни, но с тобой говорить невозможно. Гнев окончательно помутил твой разум!
— Не виляй, подлец! Я убью тебя и задушу Балу, прежде...
Откинув полог, в юрту вошла Балу. "Ох и вовремя же ты появилась, дорогая",— подумал с облегчением Хусрау, еще накануне поделившийся с Балу своими плавами. Балу, гибка*» стройная, с диковатым взглядом жгуче-черных глаз, подошла к отцу и протянула ему большую чашу с кумысом.
— Успокойся, отец. Выпей кумыса. Как ялохо ты знаешь свою дочь, если мог усомниться во мне. Разве в моих жилах не твоя благородная кровь? Разве не живет во мне фамильная гордость Шапуров? Я никогда не унижусь, подобно Томирис, до связи с подлым рабом! Но если это нужно для возвышения рода Шапуров, то позволь мне, отец, поиграть с этим красавчиком и бросить его к твоим ногам, как связанного барана, покорным и смирным.
Шапур залпом осушил чашу и, взглянув с восхищением на дочь, захохотал.
— Да, моя дочь, дочь Шапура, не Томирис! Что ж... если твой жених... ха-ха-ха... настаивает... Хо-хо-хо! Сам настаивает, о святые!.. Хи-хи-хи... то я не против, доченька.
— Смотри, Хусрау, как бы соперничество с царицей не завело твою невесту далеко... Рискуешь не только Балу, но и будущим званием вождя тохаров, суешь свою голову в пасть рыбы-зверя, о котором рассказывал этот самый Бахтияр,— сказал Кабус, когда вместе с Хусрау вышел от Шапура.— Не было еще на свете мужчины, способного предугадать поступки женщины.— И убежденно добавил:— И не будет вовеки!
— За других женщин не поручусь, но свою Балу знаю хорошо. Она не унизится до связи с Бахтияром уже потому, что ее в этом опередила царица. Балу никогда не захочет быть второй и, как настоящая женщина, чтобы превзойти соперницу, постарается стать желанной, но недоступной! — Смотри, Хусрау, не промахнись!
Грозное событие отодвинуло все враз. Запылали костры на курганах. Запаливая коней, мчались гонцы от края до края — в страну вторгся враг! Враг страшный — савроматы!
Кочевые народы, соседи и братья, массагеты и савроматы жили настороженно. Как два могучих зверя, они кружили вокруг друг друга, рыча и пугая оскалом страшных клыков и иногда сходясь в короткой и яркой, как вспышка молнии, схватке; и, тут же отпрянув, продолжали угрожать, не вступая, однако, в кровавый бой, который, как они чувствовали, мог стать для кого-то из них последним.
На этот раз массагеты и савроматы схватились всерьез. Поединок стал затяжным и трудным. Царицу савроматов Ларки-ан принудили к войне ее новые подданные — аланы. Испокон веков самый беспощадный и непримиримый враг — это близкий, ставший врагом. Побежденный в борьбе за власть и вынужденный бежать из родных кочевий, старый, но все еще могучий, как зубр, Батразд — вождь аланов, грозный враг Спаргаписа, все эти долгие годы копил злобу. Она заполнила его всего, стала главной целью жизни. Смерть Спаргаписа, вызвав припадок ярости, еще больше распалила вождя аланов — если старый, хитрый лис и здесь обманул его, увернувшись от страшной кары, то пусть кровью и страданиями заплатит его семя — царица Томирис! И сейчас, через десятилетия, вспоминая, как подлый Спаргапис, обольстив его, как слабую бабу, использовал силу аланов для расправы со своими врагами, а затем, окрепнув, обрушился всей мощью на него — своего благодетеля и спасителя, заставив позорно бежать, Батразд стонал, вскрикивал, скрежетал зубами и плакал злыми слезами.
Ларкиан оценила силу аланов и, признаться, несколько побаивалась угрюмого Батразда с его сыновьями-великанами. Недавние пришельцы, длинноногие богатыри аланы, сразу же заняли, наряду с сильнейшими племенами сираков и аорсов, ведущее положение в савроматском союзе племен. Прежде соперничавшие аорсы и сираки, обеспокоенные могуществом нового племени, предав забвению междоусобные свары, заключили негласный союз между собой, чтобы удержать господствующее положение своих племен.
Умная Ларкиан, учитывая чувства, испытываемые аланами к своим прежним сородичам — массагетам, поселяла племя подальше от границ с саками, чтобы не втянуться в преждевременную войну с грозными соседями. А чтобы гнев аланов нашел себе выход, выделила им пастбища и угодья в предгорьях Кавказа, рядом с сонмом разбойничьих племен и народов. В кровопролитных войнах с меотами, синдами, галгоями аланы далеко раздвинули своими мечами пределы савроматских владений, войдя железной занозой в самое сердце Кавказа. И когда Батразд свалил к ногам Ларкиан отрубленные головы вождей побежденных племен вперемешку с богатыми трофеями, царица савроматов подчинилась требованию аланов — идти на массагетов!
Обширную долину у подножия Черных гор заполнили сакские воины. Дым тысяч костров сливался в темно-серые, изменчивые облака. Внимание всех было приковано к словно срезанной, плоской вершине огромного кургана, на который собралась вся родовая знать массагетов: главный жрец Тор, царица Томирис, верховный вождь сакской армии Рустам, жрецы, вожди, старейшины, батыры. Они стояли, образовав полукруг у площадки, на которой горел огонь священного очага под бронзовым треножником, и отблески пламени скользили по лезвию огромного, в рост человека, меча — воплощения духа войны, вонзенного острием глубоко в землю. Беспокойно подрагивая всем тел ом, переминалась с ноги на ногу привязанная за железный штырь молочной белизны кобылица. Её доили две жрицы. Одна дергала за тугие соски, другая подставляла горловину бронзового сосуда под звенящие струи.