Теория литературы - Страница 18

«Словесность» Максимович понимает широко (так как включает в нее и язык), для него вся история сохраняется «преимущественно в памятниках словесных». Какие-либо перевороты и скачки в ее развитии исключаются, она развивается постепенно, эволюционно.

У Максимовича есть и элементы научной диалектики. Видя сложность литературного развития, он отмечает возможность смешения «в одном и том же периоде или отделе» «разных направлений» и отсутствие резких границ между периодами: «В начале каждого нового периода продолжается и даже иногда господствует направление предыдущего», – утверждает Максимович. В его «Истории древней русской словесности» появляется термин «направление», укоренившийся затем в «академическом» литературоведении, особенно в культурно-исторической школе. «Направление» в данном случае – понятие не вполне определенное. Под ним подразумевается характерный признак языка, литературы, истории, внутреннего состояния народа или его культуры. Для «древнего» периода это был «книжный язык», для «среднего» – утверждение русской «самобытности и народности», для «нового» – реформы Петра I, для «новейшего» – «возрастание» стремления к «самобытному и своеобразному раскрытию русского духа».

Максимович раскрывает в своей работе историю письменности, дает обозрение памятников словесности и творчества русских писателей, сопровождая эти сведения историческим очерком о русском народе и государстве.

Идеи просветительства в своих трудах развивает также известный историк и филолог О.М. Бодянский (1808—1877). «Совершенствование человеческой природы везде возможно, его работы: «О мнениях касательнопроисхождения Руси», «О народной поэзии славянских племен» и мн. др. – пишет он, – оно условливается просвещением, образованием, и только ими достигается; а просвещение где угодно уживается. Для него нет разности климата: оно возможно везде, поладит со всякою народностью». Бодянский настаивал на осторожном отношении к заимствованиям и утверждал идею самобытности народа. «Не все чужое хорошее – равно хорошо для всех, – утверждает он, – не всегда можно его заимствовать у других простым перенесением»; «любовь к своему, родному… – настоящий ключ к истинному просвещению». У Бодянского встречается уже понятие «народное самосознание» – одно из исходных положений культурно-исторической школы; «народ, управляемый отчетливым самосознанием», говорит Бодянский, «берет у других народов лучшее, не подражая, а перерабатывая его». Однако при этом оставались невыясненными причины, определяющие тот или иной уровень «народного самосознания».

В работах Бодянского содержатся ссылки на Я. Гримма и Гердера. Следуя за Я. Гриммом, он отдает предпочтение среди всех фольклорных жанров народной песне. «Всякой первоначальной, естественной народной поэзии всех времен и племен человеческих непременным типом, общею формою, всегдашним проявлением, единственной одеждой бывает песня, – пишет он, – песни… исходный пункт как вообще словесности, так в особенности поэзии народной», песни «заменяют собой все роды и виды поэзии».

Подобно Гердеру, Бодянский растворяет поэзию в истории: «Поэзия определяется историей народа, поэзия поясняет собой историю, заменяет ее». Для уяснения характера поэзии народа следует в подробностях изучить сам народ. «Чтобы уловить частнейшие отличительные свойства народа славянского, – пишет Бодянский, – иначе – собственный характер поэзии каждого его племени, нужно разоблачить всю прежнюю и настоящую жизнь народа со всеми ее оттенками». Именно «разоблачение» «частнейших» «оттенков» изучаемого явления – один из основных научных принципов культурно-исторической школы. Вслед за Гердером Бодянский объясняет характер народа и его поэзию климатическими условиями. Так, северный климат великороссов определяет «мрачность, унылость, томность» их поэзии. «Какова природа, таковы и краски», – считает Бодянский.

Факторы, определяющие развитие словесности, выстраиваются в один ряд, как бы различны они ни были. Это религия, философия, нравы, обычаи, история, местность страны и ее свойства, верования, язык, бесчисленные житейские условия. У Бодянского здесь обнаруживается однопорядковость, однолинейность в системе аргументации, что является особенностью историко-литературной методологии раннего периода науки.

Таким образом, к началу четвертого десятилетия XIX в. в трудах русских ученых были подготовлены условия и заложены основы теории литературы.

В работах русских ученых этого периода намечается процесс соединения общекультурного принципа изучения с общеисторическим. Факты истории культуры и литературы излагались параллельно на двух и более уровнях (бытовом, историческом, этнографическом), повторялись, образуя как бы ряды зеркальных взаимоотражений, – характерная примета работ ученых раннего этапа развития науки. Показывая одно и то же явление в различных связях, они при этом не всегда углубляли представления о его внутренней специфике, но всегда расширяли возможности изучения внешних связей этого явления с другими явлениями, близкими по времени и месту их возникновения и относящимися к одному и тому же народу или племени.

К концу 1840-х годов в России публикуются и чисто теоретические работы по литературе и эстетике. В 1836 г. вслед за «Историей поэзии» выходит «Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов» С.П. Шевырева, представленная автором на соискание степени доктора философских наук. Здесь Шевырев рассмотрел поэтапно эволюцию теории литературы от Древней Греции до современности, включая новейшие эстетические теории Франции, Англии, Германии.

Год спустя, в 1837 г., выходит в свет работа «Теория русского стихосложения» А.М. Кубарева (1796—1881). В ней впервые исследуются вопросы не только ритмики стиха, но и его музыкальности.

Может быть, только в России собирание и издание источников приобрело столь широкие формы, а затем по существу преобразилась в прикладную литературоведческую науку, а сами собиратели приобрели статус крупных ученых. Так, известный собиратель И. П. Сахаров был избран членом Петербургской Академии наук.

В 1830-х годах продолжается процесс активного освоения материалов древнерусской письменности и устного народного творчества. Наблюдается определенная преемственность в деятельности ученых-исследователей первых двух десятилетий XIX в. и 1830-х годов. В этот период выделяются три группы исследователей-собирателей: 1) этнографы-собиратели, изучавшие великорусскую народность (И. Снегирев, И. Сахаров, В. Даль, В. Пассек); 2) славянорусские археологи, находившие начала русской народности в глубокой древности и в забытых племенах (Ю. Венелин, Ф. Морошкин, А. Вельтман и др.); 3) этнографы, изучавшие народность малорусскую (М. Максимович, И. Срезневский, О. Бодянский, Н. Костомаров).

Среди этнографов-собирателей этого периода отмечается плодотворная деятельность профессора Московского университета И.М. Снегирева (1793—1868), ученика Р.Ф. Тимковского, знатока греческого и латинского языков. В 1832—1834 гг. Снегирев издал четыре тома исследования «Русские в своих пословицах…», в 1837—1839 гг. – четыре выпуска труда «Русские простонародные праздники и суеверные образы». Ученые указывали на обширность материала, введенного Снегиревым, его эрудицию, цельность трудов, большую заслугу в научном объяснении фольклорных материалов. Вместе с тем Снегирев часто не удовлетворял строгим требованиям научного объяснения и описания памятников, допуская неточности, поспешные выводы, грубые ошибки в изданиях.

Другим видным этнографом-собирателем был И.П. Сахаров (1807—1863), издавший в 1830-е годы многочисленные труды по фольклору. Среди них многотомное издание «Сказаний русского народа…» (1836—1849), «Путешествия русских людей в чужие земли» (1837), «Песни русского народа» (1838—1839) и др. С одной стороны, следует отметить огромное впечатление, произведенное на современников работами Сахарова, открывшими неизвестные до того времени пласты русского народного творчества, а с другой – отсутствие у Сахарова систематического образования. Его утверждения часто научно несостоятельны.