Тень секретарши Гамлета - Страница 28

– А он ходил?

– Регулярно тут ошивался. То банки алюминиевые собирал, то просто так прогуливался.

У Севки стало кисло во рту. И на душе горько-горько.

Вот он – свидетель, который на суде, не моргнув глазом, подтвердит виновность Фокина-старшего. И никогда – никогда! – Севка больше не увидит папаню.

– Вы были знакомы со сторожем кладбища лично?

– На уровне «Привет, как дела?», не больше.

– Вы живете здесь?

– Да, в сторожке. Это удобно, когда работаешь и живешь в одном месте.

– Ясно. А убитых вы знали?

– Вы ведете себя как следователь, – хмыкнул Лунев. – Я уже отвечал на эти вопросы в полиции.

– Все режиссеры немного следователи, а все следователи чуть-чуть режиссеры.

– Наверное, вы правы. Да, я знал убитых, но не всех. Пчеловода Ивана Петровича трудно было не знать, его пчелы всех покусали, и меня в том числе. Мария Ильинична – пенсионерка, тоже личность известная. Она коз разводила, а все козы – жуткие сволочи. Все топчут, ломают и жрут. Ученый-физик редко тут бывал, за дачей в основном его мать ухаживала. А тут приехал первый раз за все лето вместо матери грядки полить и – на тебе. Убили! С Сержиком я иногда здоровался. Больше я никого из зарезанных лично не знал. Я же всего лишь сторож, а не… – Его слова прервал пронзительный визг Кристи. Вероятно, она действительно обладала актерским талантом, потому что с ужасом на лице и, распугав своим ультразвуком всех птиц, пронеслась мимо Севки и запрыгнула в машину.

– Ух ты, как мы умеем, – восхитился такой экспрессией Севка. – Может, «Анну Каренину» с ней в главной роли снять?

– Вы меня в главной роли снимите, – вкрадчиво попросил Лунев.

– Я подумаю, – кивнул Фокин. – Если продюсер согласится, чтобы Каренина была высоким блондином, я свяжусь с вами!

– А камеры где? – огляделся Светозар.

– Камеры, камеры… Дались вам эти камеры… А, кстати, в «Соколике» есть видеонаблюдение?

– Откуда? Здесь же не банк и даже не автостоянка. – Светозар внезапно смутился. – Простите, я могу оставить вам свой телефон, если вдруг… если вам понадобится актер?

– Конечно. – Севка раздраженно забил в мобильный номер, который продиктовал Лунев, и пошел к машине.

Что-то заигрался он в режиссера. Если так дело пойдет, придется покупать камеры и нанимать операторов. Оглянувшись, Фокин увидел, как Светозар пружинистой походкой идет к лесу.

Сторож в белом, мечтающий сняться в кино…

Чего только не увидишь, занимаясь частным сыском!

Кристи полулежала на заднем сиденье с закрытыми глазами.

– Хорошо визжала, – похвалил ее Фокин. – Достоверно.

– Там… там еж! – Растопырив пальцы, Кристи изобразила ежа.

– А-а! – разочаровался Фокин. – Ты боишься ежей?

– Я боюсь мышей, а ежи их едят.

Было что-то тонкое в этом заявлении и в этом изысканном страхе, но Севка не смог понять что.

Он достал телефон и позвонил Лаврухину.

– Мне нужно официальное разрешение следователя на свидание с отцом, – приказным тоном сказал он в трубку.

– Вот следователю и звони, – огрызнулся Лаврухин.

– Мне нужно разрешение следователя на свидание с отцом, – с нажимом повторил Севка. – Иначе…

– Ладно! – выдохнул Вася. – Я позвоню тебе, если сумею договориться. Только обещай, что отстанешь от меня на неделю!

– На два дня, – пообещал Фокин.

– Сволочь.

– Гад.

Обменявшись с Лаврухиным привычными любезностями, Севка вырулил на трассу и неторопливо поехал по правой полосе, размышляя, что делать дальше.

– Я его видела, – вдруг с придыханием сказала Кристи.

– Кого? Ежа?

– Светозара! Нет, я где-то видела его раньше! – Кристи потерла виски, стимулируя мозговую деятельность. – Точно видела! Совсем недавно.

Севке было неинтересно, где и кого видела Кристи, поэтому он прибавил газу, перестроился влево и погнал в город.

– Нет, ну где-то я его видела, причем совсем-совсем недавно! – твердила секретарша, забыв про ежа и про камеры.

Свидание с папаней назначили в два часа дня.

Севка отвез Кристи в офис, а сам рванул в РОВД. На сей раз все было правильно – в комнате для свиданий, где стояли стол и два стула.

Папаня выглядел плохо. Трезвый взгляд выдавал жесточайшую депрессию, а трясущиеся руки – губительное отсутствие алкоголя в крови.

– Есть? – щелкнул папаня себя по шее, едва Севка зашел в комнату без окон.

– Не положено, – потупился Севка, ощущая сильнейшее чувство вины перед папаней и пристальный взгляд конвойного через глазок в двери.

– А новости?! Что в мире творится, Севун? Мне тут радио не дают слушать, – пожаловался Генрих.

– «Шаттл» опять не взлетел. У него там что-то с обшивкой.

– Ты посмотри! – хлопнул себя по ляжкам папаня. – И ты говоришь – не положено?! Так он же никогда не взлетит, если ему не помочь. – Фокин-старший опять щелкнул себя по шее и вдруг серьезно сказал: – Может, пить бросить? А то видишь, какая белиберда вышла.

– Ты здесь уже бросил, – усмехнулся Севка. – И если сейчас не напряжешь свои мозги, то «Шаттл» навсегда останется без твоей поддержки.

– Навсегда, – эхом отозвался папаня, судорожно почесав то место на шее, по которому щелкал. – Севун, я где-то слышал, что вместе с алкоголем из организма выводятся клетки мозга. Вот ты говоришь «напряжешь мозги», а как я напрягу то, что давным-давно покинуло организм?

– На пару килобайт памяти я могу рассчитывать?

– Не знаю, давай проверим.

– Скажи, как у тебя очутилось спиртное, которое принадлежало убитым?

– Не знаю! – Папаня вскочил и пробежался по тесному помещению. – Не зна-ю! – снова сел он за стол. – Вот скажи, Севун, где я спиртное беру?

– Я приношу, – начал перечислять Севка, – ты сам покупаешь в ближайшем магазине и… Признайся, ты с могил что-нибудь таскаешь?

– Ну… – замялся папаня, – что значит «таскаю»?!

– Берешь вино и водку, которые родственники оставляют на могилах?

– Только когда голяк совсем, – покраснел Генрих.

– У тебя по три раза на дню голяк, – вздохнул Севка.

– А при чем тут убийства?

– Не знаю. Но как-то же бутылки, которые принадлежали жертвам, оказались в твоей сторожке!

– Это подстава, Севун, – зашептал Генрих. – Я не встречал в жизни еще ни одной пол-литры, по которой можно определить, кому она принадлежала до того, как оказалась у меня.

– А криминалисты на что?! Нет, у тебя точно весь мозг вытек. Во-первых, часть этих бутылок были очень дорогие, тебе такие не по карману. Во-вторых, домашнее вино, разлитое в хозяйскую посуду, ни с чем не спутаешь, и родственники его опознали.

– Ну, не знаю тогда. – Генрих Генрихович ссутулился, скукожился и стал как будто в два раза меньше.

– Вот и я не знаю, – вздохнул Севка. – Боюсь только, с этим незнанием тебя на всю оставшуюся жизнь упекут за решетку.

Папаня еще больше ссутулился и еще сильнее уменьшился.

Никогда никого Севке не было так жалко. Никогда комок в горле не душил так сильно, и впервые в жизни Фокин остро почувствовал правильность выражения «сердце кровью обливается».

– Папань, а что ты делал в «Соколике»?

– Понятия не имею. А что я там делал?

– Дачный сторож говорит, что часто видел тебя там. То ты банки алюминиевые собирал, то просто так шастал.

– Ну, значит, собирал. Значит, шастал, – безучастно откликнулся Генрих.

– Ты совсем с ума сошел?! – заорал Севка. – Совсем сбрендил?! Ты не понимаешь, что творишь своим безразличием и своей придурочной невменяемостью?! Ладно, тебе на себя плевать, но ты обо мне подумал?! Я сиротой останусь, круглым сиротой! А мне еще тридцати нет! – Севка вдруг зарыдал – всерьез и по-настоящему, – с истеричными всхлипами, соплями и слезами величиной с горох.

– Ну… ты… это… Не хорони меня раньше времени-то, Севун, – растерялся папаня. – Может это, того… правда восторжествует? Разберутся, поди, кто мне бормотуху подсунул! А в «Соколике» я банки не собирал, что я, больной или бомж какой? Пару раз заходил, не спорю, но только затем, чтобы поговорить с дачниками по поводу свалки. Я хотел уговорить их, чтобы они жаловаться на нас перестали! Наш директор кладбища пообещал через месяц свалку ликвидировать. Не расстраивайся ты так, Севун!