Темная дикая ночь (ЛП) - Страница 42

Я слышу собственный тихий всхлип, вырвавшийся из горла:

– Я скучала по тебе.

Он снова меня целует и шепотом говорит:

– Как и я. Иди сюда, Сладкая Лола.

Он проводит языком по моим закрытым губам, побуждая меня открыть их снова. Я чувствую тихий стон и нетерпение в его прикосновениях, когда, обхватив рукой мое лицо, он наклоняет голову, чтобы было удобней. Мою кровь нагревает жар, заставляющий бедра жаждать двигаться в инстинктивном неторопливом ритме. Кожу покалывает от желания; мое тело помнит, каково это – заниматься с ним сексом. Я хочу, чтобы каждое прикосновение стало более насыщенным и исступленным. Зарычав, он кусает мою губу, а я потираюсь бедрами об него – хочу знать, твердый ли он и такой же отчаянно жаждущий, как и я.

Но он отодвигает меня назад – что разумно, ведь задний двор моего отца не самое лучшее место для подобного. Я все еще не могу смиренно наслаждаться им в малых дозах. Не привыкла целовать его, будто слегка пригубила.

Отстранившись, я своим лбом прижимаюсь к его и пытаюсь выровнять дыхание. Ощущение, будто вместо пяти чувств у меня стало двадцать, и просто все внутри дрожит от сенсорной перегрузки.

– Прости, – шепчу я.

– До сих пор не могу поверить, что ты у меня на коленях, – он проводит руками вверх по моему телу. – Знаешь, сколько раз я давал волю рукам и фантазировал о тебе, сидящей на мне верхом и трахающей меня, пока сосу твои изумительные сиськи?

Я взрываюсь хохотом и тут же зажимаю рукой рот, после чего бросаю взгляд на заднюю дверь.

Он целует меня в подбородок, а на лицо возвращается легкая спокойная улыбка. Внезапно он кажется лет на тридцать старше меня. Он так легко управляется с собственной страстью.

– Мы закончим это позже.

Когда я снова киваю, он перемещает меня со своих колен, и мы ложимся на траву плечом к плечу и смотрим в небо. Оно ощущается, как огромный океан с плывущими в нем звездами. Рука Оливера накрывает мою, и мы переплетаем пальцы.

– Расскажи мне еще про Л-А, – просит он.

Застонав, я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы собрать мысли воедино.

– Я писала «Рэйзора» так давно, что уже не помню, где были трудности. А приезд в Л-А – словно обрушившийся на голову таз ледяной воды. На встречах я сама себе казалась наивной и бесполезной – а ведь речь шла о моей истории – а потом, когда вечером хотела поработать над «Жуком», я даже не смогла начать.

Он сочувственно мне кивает, поднимает наши соединенные руки и целует мою.

– Я скучала по тебе, все мысли были только про нас, и не могла перестать беспокоиться о том, как благополучно пережить эти встречи, – я поднимаю на него взгляд. – Их было трое: Грегори – и упаси тебя боже назвать его Грегом – Остин и Лэнгдон.

– Грегори Сент-Джуд? – уточняет он. – Он ведь сделал «Metadata» в прошлом году, да?

Очевидно, ему все эти имена куда более знакомы – мне-то пришлось по-быстрому покопаться на IMDb в телефоне на следующий день – и я снова почувствовала волну смущения.

– Именно. И он замечательный. Мы с ним не очень долго общались, а вот Лэнгдон – полный мудак. Изначально Остин говорил мне, что Лэнгдон ценит мою историю, но давай я тебе скажу всю правду: это не так. Ну разве что в том смысле, что сорокапятилетний придурок хочет отыметь Куинн.

Оливер стонет.

– Значит, ты еще не закончила редактуру? – спрашивает он, и я ощущаю его взгляд на мне, когда он поворачивается.

– Нет. Мы над многим поработали, но они сказали, у меня есть две недели, чтобы «навести свою красоту», что бы это ни значило, – отвечаю я. – Там немало всего, что мне не позволено менять, и полным-полно деталей, на которые мне как раз наплевать. Например, на одежду Куинн.

Вздохнув, он снова поворачивается лицом к небу.

– Мне жаль, что это получается так разочаровывающе, лапочка. Это отстой.

Я киваю.

– Все нормально. Мы разберемся. Я рада быть с тобой сегодня вечером.

– Я тоже.

Он снова целует мою ладонь, и мы проводим несколько молчаливых минут, глядя на звезды, когда скрипит задняя дверь, и я знаю, что на нас смотрит папа. Представляю, что он видит: его дочь лежит на траве рядом с держащим ее за руку мужчиной, и это происходит впервые на его глазах. Не знаю, что он чувствует: радость вперемешку с печалью или только радость. А может, это для него столь же пугающе, как и для меня.

– Ужин готов, – тихо зовет он.

Стол накрыт скатертью, а салфетки украшают латунные кольца, в центре стола – свечи. Нахмурившись, я смотрю на него, и вижу его скорее восторженный, а не поддразнивающий взгляд. По нему заметно, что он и сам знает, что слегка хватил через край, и я неохотно ему улыбаюсь.

Оливер садится напротив папы и рядом со мной, и в молчании мы кладем себе еду. Не будь здесь меня, они оба беззаботно бы смеялись. Не будь Оливера – мы с папой беззаботно бы смеялись. Уж и не знаю, какой из вариантов лучше. Папа неловко откашливается и смотрит на нас.

– Я действительно рад за вас обоих, – говорит он.

Я открываю рот попросить сменить тему, господи боже, но Оливер словно чувствует что-то, чего не чувствую я, и сжимает мое колено под столом.

– Спасибо. Это до сих пор потрясающе, – он улыбается папе и отправляет в рот вилку с салатом.

– А все началось с дружбы, – кивая, говорит папа.

– С дружбы, – повторяет Оливер.

Отпив воду, папа смотрит на меня, и я наконец вижу, что заметил Оливер: папа обычно прячется за подколками, а сейчас он не скрывает эти редчайшие эмоции.

– Мы с мамой Лолы познакомились в баре, – он склоняет голову набок и улыбается. – Судьбоносная встреча. Как оказалось, быть врагами у нас получилось куда лучше, но пока были друзьями – это было ужасно мило. Хочу, чтобы у тебя был кто-то, с кем бы у тебя хорошо получилось быть другом.

Приподняв брови, я бросаю на него взгляд, молча спрашивающий, мы что, собираемся сейчас это обсуждать? Он смеется. Даже вдвоем мы не говорим о маме, не говоря уже о присутствии кого-то третьего. Это толком не исследованная территория. Этим летом ее нет с нами по срокам на год больше, чем длился их брак. А я знаю самое основное, что должен знать любой ребенок: у них был неплохой брак – не замечательный, конечно – но мы толком никогда не были вместе из-за его командировок в горячие точки. А когда он вышел в отставку и вернулся, для нее все стало еще труднее. Повзрослев, я сделала вывод, что папа ее давным-давно простил за то, что она ненавидела сама себя слишком сильно и поэтому больше не стала пытаться со мной поговорить.

Думаю, она трусиха, которая не хочет никого беспокоить.

В соседней комнате Том Петти поет о свободном падении, мелодия заставляет меня чувствовать, будто время повернуло на новую, более широкую петлю спирали. А мы просто ходим по кругу, и какой-то части меня всегда будет двенадцать лет, она будет идти рядом с родителем, который заботился обо мне за двоих.

Во мне так сильно увеличивается благодарность к отцу, что становится трудно дышать.

Я накрываю ладонь Оливера своей, признательная ему за свое свободное дыхание, за некий шаг в сторону, чтобы увидеть картину целиком, и спрашиваю папу:

– А где Эллен?

Он явно счастлив, что я завела про нее разговор: расплывается в улыбке и начинает подробно рассказывать о ее рабочем графике и планах на поздний ужин с друзьями.

Рука Оливера отвлекает своим теплом – я чувствую сухожилия и кости, гладкую кожу, волоски. Мне хочется поднять ее со стола и прижать к лицу.

***

Оливер рисует маленькие круги у меня на бедре, пока везет нас домой. Не знай я его так хорошо, решила бы, что он рассеян, но Оливер ничего не делает без умысла. Если он молчалив – это всегда намеренно, если расслаблен, то при этом не перестает наблюдать.

– Где ты хочешь заняться сексом? – глядя прямо перед собой, спрашивает он.

Я с улыбкой поворачиваюсь к нему.

– Прямо сейчас?

Он со смехом отвечает: