Темная дикая ночь (ЛП) - Страница 40

– Секс хорошо продается, – бросает он через плечо. – Не зря так говорят.

– Росомаха тоже, – громко кричу ему вслед я, хотя знаю, он слышит меня, даже когда листает что-то в телефоне. – Он обучал молодых девушек, но по отношению к ним не позволял себе ничего мерзкого.

Остин игнорирует мои слова, и мы идем в тот же конференц-зал, где были вчера. Через стеклянную видно, что Лэнгдон уже на месте, разговаривает и смеется с каким-то мужчиной – чуть старше его, но стройнее, с седыми висками и в очках в широкой оправе.

– О, отлично, они оба здесь, – говорит Остин и толкает дверь. – Лола, это Грегори Сент-Джуд.

Мужчина встает, поворачивается и с осторожностью смотрит на меня.

– Наш режиссер, – добавляет Остин.

Я пожимаю ему руку. Он ниже меня ростом, но приветствует меня крепким рукопожатием и дружественным кивком, после чего снова садится рядом с Лэнгдоном.

– Моего отца тоже зовут Грег, – замечаю я, как надеюсь, с приветливой улыбкой.

Он напряженно отвечает:

– Вообще-то, я предпочитаю Грегори.

– Да. Конечно.

Это хреново. Я и так чувствую себя неуверенно после неудачного разговора с Остином, а теперь я словно Рэйзор – представитель совершенно иной версии этого мира. Я откашливаюсь, пытаясь сдержать смешок при этой мысли.

Кладу телефон на стол, и тут меня накрывает острое желание позвонить Оливеру, чтобы рассказать ему об этом. Услышать его голос и попробовать на вкус нормальную жизнь.

И вот так я словно ломаю печать и впускаю поток до этого момента убранных подальше мыслей.

Со вчерашнего вечера я ему не писала, кроме кучи смайликов с сердечками утром и «SOS. С Л-А все странно».

Но он ответил:

«Дрых без задних ног. Кажется, это результат недостатка сна? Набери, как закончишь сегодня».

Но мне этого недостаточно. Я быстренько еще раз обдумываю идею его приезда сюда, чтобы провести эту пару ночей вместе. Но смогу ли я сосредоточиться, когда он будет так близко? И даже если так, когда я вообще буду работать?

– Лола? – зовет меня Остин, и я замечаю, что, оказывается, уставилась на экран телефона, и, кажется, он окликает меня не в первый раз.

– Прощу прощения. Я просто… – я с улыбкой выключаю телефон. – Итак. С чего начнем?

Он устало улыбается.

– Страница шестьдесят.

Лола

Днем в пятницу Оливер стоит у моего дома, когда черная машина подъезжает к тротуару. Открыв мне дверь, водитель достает из багажника мою маленькую сумку и отказывается от чаевых.

– Те все покрыли, – с улыбкой говорит он.

Я падаю духом – ведь на этот раз я заранее подготовилась. Засовываю двадцатку обратно в карман и поднимаю взгляд.

По ночам на телефоне я включала бесшумный режим, днем лихорадочно пыталась оставаться вовлеченной в обсуждения, а с Оливером разговаривала всего пару раз за последние два дня – суммарно где-то минут десять – и моя реакция на него сейчас именно такая, как я и ожидала. На нем темно-синие джинсы, темно-красная футболка и синие конверсы. Прядь волос свисает на лоб. А стекла очков не скрывают сверкающие голубые глаза. Его улыбка, когда он прикусывает уголок губы ровными белыми зубами, – как десяток глотков свежего воздуха.

Он делает шаг ко мне, и я устремляюсь в его объятия, изо всех сил прижимаясь к нему, когда он так стискивает меня, что мне становится нечем дышать. Его рот путешествует от моего виска по щекам к губам, которые он осыпает множеством поцелуев, требовательно скользя языком внутрь.

Руки нетерпеливо поглаживают мою талию, бедра, попу, а по губам скользят его слова, как он скучал, очень скучал, безумно скучал по мне.

Мне хочется подняться наверх, заняться любовью и утонуть в нем. Но на часах почти семь, и нас ждет ужин с папой. Оливер со стоном отстраняется и кивает в сторону своей припаркованной машины. Переплетя наши пальцы, он ведет меня к пассажирской двери.

– Готова?

Я киваю.

– Нет.

Он смеется и открывает мне дверь.

– Поехали.

***

Кажется невероятным, но у меня еще не было таких неловких моментов в общении с отцом. Даже когда он вернулся домой с войны, и мы сидели друг напротив друга за завтраком, оба не в состоянии думать ни о чем, кроме его жутких ночных кошмаров и криков посреди ночи от образов войны, что не уходили из его головы. Даже когда ушла мама, и он потерял остатки рассудка во флаконе с таблетками, а я тащила его в постель, давала попить и слушала бесконечные рыдания. Даже когда он пришел ко мне в комнату, пока я делала домашнее задание, и признался, что нуждается в помощи. У нас бывали трудные времена – даже суровые – но еще никогда не было неловко.

Это начинается еще в момент, когда мы паркуемся у обочины, а папа ждет на крыльце с улыбкой на все лицо.

До этого момента я не задумывалась о том, что в свои двадцать три еще не приводила домой парней.

Едва мы подходим, я понимаю, что это будет именно настолько ужасно, насколько предполагала: его улыбка практически достигает ушей, когда он с резким звуком хлопает Оливера по спине.

В непринужденной улыбке Оливера сверкает веселье.

– Привет, Грег.

– Сынок! – приветствует папа.

В животе все скручивается в узел.

– Пап, не надо.

Он смеется.

– Что не надо, Лорелей?

– Не превращай вечер в странный.

Он уже качает головой.

– В странный? С чего это? Только потому, что поприветствовал тебя и твоего парня? Твоего бойфренда. Твоего…

Я рычу на него, перебивая на полуслове.

Он приносит диск Барри Уайта и ведерко льда с бутылкой шампанского.

– За счастливую пару!

Смешок Оливера – один короткий всплеск веселья, всегда такой не напряжный и никогда никого не заставляющий ощущать неловкость. Он забирает бутылку из рук Грега.

– Не лишай меня этого удовольствия.

– Не думаю, что стану тут спорить, – шутит папа.

Я закрываю глаза рукой. Что они оба так дружат – это и хорошо, и плохо одновременно.

На панно изображена девушка, подбросившая тяжелую сковородку в воздух и тихо вставшая под ней.

Шлепнув каждого по плечу, я прохожу мимо них.

– Если я вдруг понадоблюсь на этом фесте тешащих эго, буду на заднем дворе.

– А как же бокал Шампанского В Честь Новых Отношений, Лола? – окликает меня папа, но я уже прошла через кухню и вышла на бодрящий воздух.

Там великолепно. Лозы маракуйи обвивают забор, отделяющий наш двор от двора Тупиц, и от которого их старое дерево склоняется на нашу сторону. Летом в его ветвях кружит так много пчел, что я всегда представляла, что они сообща смогут поднять дерево, забор, весь двор и дом так же легко, как оторвать наклейку от бумажной основы. А когда маракуйя созревает, она с тихим шлепком падает на жесткую землю. Я закрываю глаза, вспоминая, как жужжали пчелы над головой, когда карабкалась по лозам нарвать спелых плодов.

Я ощущаю себя так, будто все эти дни не дышала, а сейчас, вдали от Л-А, наконец могу. И замечаю сжатость в горле именно тогда, когда чувствую облегчение, будто разжимается стиснутый кулак. Хотя напряжение из живота никуда не девается: мне еще так много нужно сделать.

Сценарий не дописан, а Остин с Лэнгдоном поставили его под угрозу, дав мне отредактировать совместно придуманный вариант при условии, что я не вернусь к оригинальной версии там, где уже все обсудили. Эрик дал мне две недели на завершение «Майского Жука», что потрясающе, потому что сразу после этого я уезжаю в очередной промотур книги и вернусь через неделю, как раз к первому съемочному дню с участием главных актеров. Мне еще никогда не приходилось управляться со столькими делами одновременно, постоянно переключая голову с фильма «Рыба Рейзор» на книгу «Рыба Рэйзор», а потом на книгу «Майский Жук» и снова по кругу. Все это настолько сложно, я будто заново учусь писать. И еще ощущаю себя резервуаром с медленно вытекающей водой.