Темная Дейзи - Страница 16

– Роуз права, лодка исчезла. Она даже не моя, – говорит Конор, появляясь на пороге.

– Может, ты неправильно ее привязал, – говорит мой отец.

– Нормально я ее привязал, – отвечает Конор, гневно глядя на него.

Отец кивает: – Что ж, это была сложная ночь для всех нас, мы устали. Не думаю, что нам стоит позволять нашему воображению напугать нас мыслями, что случившееся это не просто трагический несчастный случай и пропавшая лодка. – Он встает, немного пошатываясь. Потом снова подходит к тележке и наливает себе еще виски. Жидкая анестезия, притупляющая боль.

– И ты еще думаешь, почему мы развелись? – тихо бормочет моя мать, прежде чем цыкнуть, что является одной из ее любимых вещей.

– Потому что мне нравится виски? – спрашивает он.

– Нет, потому что ты эгоист. Тебе даже не пришло в голову, что кто-то еще может хотеть выпить.

– Здесь на всех хватит. – Отец поднимает графин повыше.

– Они не хотят виски. Давайте я сделаю всем чаю? Включая тебя. Нам нужно прояснить головы.

Она выходит, не спросив, кто что будет. Моя мать всегда считала, что чашкой чая можно решить практически любую проблему. Плохой день на работе? Выпей чашку чаю. Нечем платить по счетам? Выпей чашку чаю. Узнала, что муж изменяет тебе с двадцатилетней арфисткой? Выпей. Чашку. Чаю. Моя мать когда-то забыла о моем дне рождения, но она никогда не забывает, кто какой чай любит. Это имеет для нее странное значение. Хоть в нашей семье это легко запомнить – она единственная, кто пьет его с сахаром. Как только она покидает комнату, отец снова делает большой глоток виски.

– Что? – говорит он, ни к кому в частности не обращаясь. – Моя мать мертва. Я должен быть расстроен и мне можно выпить гребаного виски, если мне этого хочется.

Никто не спорит с ним; это всегда было пустой тратой времени. Самоуверенность всегда превращает его мнения в факты у него в голове.

После довольно долгого отсутствия, Нэнси возвращается с подносом. Она сменила свою черную шелковую пижаму на черный гольф, укороченные брюки и балетки – один из ее классических нарядов в стили Хепберн. Она еще и подкрасилась – толстые черные стрелки на глазах и немного румян. Полагаю, все справляются с утратой по-разному. Ее руки с просвечивающими голубым венами заметно дрожат, поэтому поднос позвякивает, когда она опускает его на журнальный столик. Все берут по чашке – на каждой бабушкиной рукой выведены имена – даже у Конора есть своя.

– Мам, – шепчет Трикси, не обращая внимания на поставленную перед ней чашку чая. Моя племянница была молчаливее обычного, и мне хочется оградить ее от всего этого.

– Угу, – говорит Лили, даже не поднимая взгляда.

– Мне нужно в туалет.

– И зачем ты мне об этом говоришь?

– Потому что мне страшно, – хмурится Трикси.

Я выступаю на защиту своей племянницы, прежде чем ее мать успевает ответить. Я не выношу, когда Лили издевается над собственной дочерью.

– Я пойду с ней, я не против…

– Никто тебя за ручку не отведет, – резко говорит Лили, игнорируя меня. Никто ничего не говорит, но в их глазах отображается все невысказанное. – Тебе незачем бояться ходить в туалет. Тебе пятнадцать, не пять. Все твои гребаные книжки засоряют тебе голову всякими глупостями. И тебе больше не нужно бояться бабушки, дорогуша. Старуха умерла.

Отец отпивает еще виски, а Нэнси снова цыкает, на этот раз громче. Ни один из них не умеет говорить моей сестре, что она перешла границу, что и является причиной ее оторванности от мира. Они словно боятся ее.

– Не нужно плохо говорить об усопших, – говорит Нэнси.

– Почему? – спрашивает Лили. – Ты всегда плохо говоришь о живых. Иди в туалет, Трикси. Нечего бояться, он же напротив гостиной. Давай, и повзрослей уже, – говорит она своей пятнадцатилетней дочери, впервые увидевшей мертвое тело. Трикси яростно смотрит на мать, поправляет свои розовые очки и выходит из комнаты.

– Я думаю, нам нужен план, – говорит Конор.

– Что-то я не припомню, чтобы тебя спрашивали, – невнятно произносит мой отец.

– Конечно, нам нужно держаться вместе до отлива, – говорит Роуз.

Дождь снаружи хлещет древние оконные стекла, сотрясая их в рамах. У Лили начинают стучать зубы, будто это заразно.

– Если мы остаемся здесь до рассвета, нам нужно согреться, – говорит она. – В доме холодина. – Моя сестра всегда найдет, на что пожаловаться, но, справедливости ради, она одета в одну ночнушку. – Я принесу сверху пару свитеров. Кому-то нужно что-нибудь еще?

Все обмениваются взглядами, как нежеланными подарками, качают головами, пожимают плечами.

Трикси возвращается, Лили уходит, мой отец наливает себе еще виски, а мать снова цыкает.

– Думаешь, это хорошая идея, Фрэнк? – спрашивает она.

– Нет, это отличная идея.

– Вы серьезно считаете, что это несчастный случай? – обращается к нему Конор.

– Хватит! – рявкает отец. – Это не место преступления для репортера BBC и не загадочное убийство, которое кто-то должен решить, она была моей матерью. Она поскользнулась и упала. Вот и все. Нет никого убийства, никакой загадки. Ей было восемьдесят, она тронулась умом, а теперь она мертва. Конец истории. – Его лицо закрывается, как дверь. Разговор окончен. Затем отец хмурится и выглядывает в окно на море, освещенное лунным светом, как будто он забыл о нашем присутствии. – Извините, я думаю, мне нужно какое-то время побыть одному, – тихо говорит он.

Лили возвращается со свитерами и пледами, переодевшись в спортивные штаны и облегающую майку. Отец выходит из комнаты одновременно с ее появлением, унося виски с собой и закрывая дверь. Мы слышим, как он идет в музыкальный зал, а через несколько минут до нас доносятся знакомые звуки пианино. Даже пьяным он играет безупречно.

– Я принесла тебе книжку, – говорит Лили.

– Я слишком расстроена, чтобы читать.

– Как хочешь. На, поиграйся, попробуй побить мой рекорд, – говорит Лили. Трикси берет у нее телефон и принимается играть в «Змейку». Свет экрана отражается от ее очков и озаряет ее грустное заплаканное личико.

– Я пойду за дровами, – предлагает Конор. – Думаю, нам предстоит долгая ночь.

– Спасибо, Конор, – говорит Нэнси с необыкновенной искренностью.

Его нет очень долго. Я начинаю думать, что это заметила только я, но тут моя мать начинает говорить.

– Вам не кажется, что Конор сбежал?

Полагаю, она пытается пошутить, но получается не очень. Судя по ее лицу, она об этом жалеет. У бабушки с Конором были особые отношения, я не думаю, что он мог бы ей навредить. По крайней мере, не таким образом. Она заменила ему бабушку, и мы все знали, как она его обожала. Было время, когда бабушка не просто относилась к нему, как к члену семьи, а еще лучше.

Спустя год после появления в бухте Блексэнд, Конор регулярно приходил в Сигласс как по приглашению, так и без. Как и я. Моей матери иногда нужно было «сбежать» без предварительного уведомления – иногда навестить отца в заграничном туре, иногда никто не знал, куда она уезжала – но меня всегда отправляли в Сигласс, когда мое существование не было удобным для моих родителей. Не то чтобы я возражала. Я обожала проводить время с бабушкой. И Конор тоже.

Тогда я была маловата, чтобы привлечь его внимание, поэтому если мои сестры были в пансионе, он развлекался, ища крабов в каменном бассейне на заднем дворе дома. Это был вытесанный морем подарок в камне, на котором стоял Сигласс – уединенная сокровищница водной магии, морских звезд и крабов. Бабушка говорила, что по ночам там купаются феи, пока весь мир спит. В плохую погоду Конора часто можно было найти в доме, помогающим бабушке смешивать краски – только нас с ним она пускала в свою студию – или играющим с йо-йо и глядящим на море. Но однажды утром мы с бабушкой нашли его спящим у задней двери на поленнице.

– Конор, сейчас пять утра и очень холодно, что ты здесь делаешь? – спросила бабушка, щурясь в сумраке. Небо, усеянное звездами, было его единственным одеялом. С заднего двора не открывались виды на бухту или материк. Там было видно и слышно только Атлантический океан. Как только солнце садится, мир за стенами Сигласса становится холодным и мрачным. В то утро был прилив, а море выглядело черным. Что значило, Конор пробыл там много часов. Он знал, что лучше не рисковать, пытаясь преодолеть вихри и потоки, скрывающиеся под поверхностью безжалостного океана.