Там, при реках Вавилона - Страница 19

- Что?!

Он вспыхнул. Увы, он всегда краснел слишком легко и слишком жарко будто нырял головой в паровозную топку.

- Хотел поблагодарить... за роман. Ну, в журнале...

Она поправила платок, кивнула ему в сторону стеллажей: иди выбирай.

Протиснувшись по узкому проходу до конца, туда, где горела лампочка, Митя вышел в пропахший ванилином закуток за стареньким облезлым комодом. На стене постеры из "Огонька" с Пугачевой в балахоне и Боярским в шляпе, в баночке из-под майонеза подсохшие фиалки. Уголок для души - как в любом советском учреждении. Две пухленькие подружки Фатимы сидели за чаем с пирожными.

- Здрасьте, - кивнул Митя.

Они не ответили. "Наверное, что-то в Баку". Он рассеянно пошел вдоль рядов книг, пытаясь прочитать в полумраке названия на пыльных корешках. Уже хотелось просто выйти отсюда. Мушиный гул угнетал. Не глядя, Митя взял с полки нырнувшую ему под руку книжку. "Небольшая. В кармане можно прятать".

- Здравствуйте, товарищи работницы культуры!

"Е! Замполит!"

Непременно дободается, будет вертеть в руках книгу: "Что это мы тут читаем?" Митя сунул книгу в карман и притаился, вдавившись спиной в податливую книжную стену. Осторожно натянул ремень автомата, чтобы не звякнула обо что-нибудь антабка. "Черт его принес. Только не сейчас, не здесь".

Трясогузка заливался праздничным колокольчиком:

- Привезли вам в качестве шефской помощи. "Комсомольская правда". Аж двадцать номеров, - попробовал облокотиться о стоящую у стеллажа стремянку, но нет, не понравилось, встал ровно; фуражка танцевала твист. - Спецрейсом из Баку. Нашим бойцам раздайте. Полезней детективов всяких.

Стопка газет мягко хлопнула о стойку. Фатима нервно куталась в платок.

Замполит смотрел в пол, на потолок, на мух. За мухами, по ту сторону стекла, курили в своем обычном утреннем кружке местные старички.

- Не унывайте. Разве в книжках не учат держать хвост пистолетом? махнул рукой себе за спину, прямо в сторону Мити.

И на одном дыхании, тем же звонким голосом:

- А с рядовым Решетовым мы разобрались. Сегодня же будет в-выш-швыр-рнут из армии поганой метлой. Да. Сегодня же.

За стеклом проехал БТР с молодецки рассевшимися на броне бойцами. Трясогузка вместе с собравшимися у гостиницы проводил БТР взглядом, продолжил:

- Ну что вы такая грустная? За свой длинный язык он поплатился. Не будет больше болтать про вас где попало. И характеристика у него будет - в кладбищенские сторожа не возьмут! Да и братец ваш тоже, знаете... родную-то сестру! Ни за что!

Она молчала. Замполит кивал. Смотрел в пол, на потолок, на мух. Наконец крикнул:

- Бывайте здоровы, товарищ библиотекарь! - И энергично ушел.

Стеклянная дверь за ним закрылась. Мухи гудели. За комодом, в закутке с Пугачевой и фиалками, нехорошо шептались. Митя подошел к стойке.

- Какое число сегодня?

Она показала на газету.

Трясогузка, в очередной раз безуспешно попытавшийся завязать разговор с утренним собранием (делали вид, что не понимают по-русски), стоял у гостиничных ступенек. Заметив, что он поворачивается в их сторону, оба, Митя и Фатима, резко отвернулись. Она постояла, теребя бахрому платка, и ушла в проход между стеллажей. Митя взял из стопки "Комсомолку" и вышел.

Внутри скопилось столько нехорошего электричества, что пронести его десять шагов мимо Трясогузки до двери гостиницы показалось совершенно невозможным. Митя спрятался за угол и дождался, пока замполит ушел. Вечером приключилась стычка с воином из первой роты из-за места у телевизора. (Сенкевич рассказывал про ушу в Китае.) Толковой драки не получилось. Растащили.

...Позже, в комендатуре, в открытую дверь актового зала Митя увидел, как Рикошет, нездоровый с лица, стреляя по сторонам глазами, выскользнул из кабинета особиста. В руке его болтался вещмешок. Когда в воздухе почернело, в резком свете фонарей и фар на площади толпился служивый люд. Рикошет был уже вполне румян и весел и доволен всеобщим вниманием.

- Эх, братки, говорил я вам, что дембель неизбежен, как победа пролетариата! Ты записываешь? Записывай, не пропускай.

Рикошет давал бенефис. Стоящий тут же "уазик" предназначен был персонально ему, он отправлялся в Баку, оттуда - в Вазиани, далее - домой.

Домой! Счастливая сволочь!

- Послезавтра в Вазиани, вечером на вокзале и - чух-чух, рядовой Решетов, чух-чух! И через двадцать часов пути - здравствуй, мама, я вернулся!

- Смотри, не сглазь.

- Не кажи гоп, поки не перескочишь.

- Хоть гоп, хоть еб, а через три денечка буду я пьянющий и с телкой в обнимку. Вы уж простите меня, дембеля и молодые. Каждому свое!

И вот уже выходит из комендатуры капитан Онопко, который и будет сопровождать Рикошета до Вазиани. Его дружбан-дембель с задумчивой туманной улыбкой лезет за руль. Когда уже захлопнулись двери и "уазик" тронулся, он потешно кричит в открытое окно:

- Зазнобушке моей горячий привет!

Все смеются, расходятся.

Идти в гостиницу Мите не хотелось. Отъезд Рикошета вызвал у него острый приступ ностальгии. Наверное, не у него одного. Он собирался предложить Саше Земляному подышать свежим воздухом - до отбоя есть еще время, - но тот опередил:

- Пойдем, может, постоим?

По крутому подъему они поднялись в частный сектор. Недалеко от "стекляшки" был небольшой пятачок, плоская площадка, с которой днем был виден почти весь Шеки. Там и остановились. БТРы здесь не ездили, слишком узко, и можно было не бояться попасться на глаза кому-нибудь из офицеров.

- Повезло придурку.

- Да уж, повезло.

- Что там с этой, с библиотекаршей, вышло?

- Ее брат побил.

Силуэты дальних домов казались вырезанными из бархатной бумаги. Окна горели золотистыми маячками. Уступами спускались к площади крыши. Лунные блики и тени разных оттенков вылепили город.

- А Рикошет - сука, - протянул задумчиво Саша. - Своих сдал. Они пока не знают. Особист дембельскую нычку накрыл. У них в номере была, за шкафом.

- Ты сам откуда знаешь?

- Видел.

Лунный свет зыбкими струйками тек у них за спиной. Камни вспыхивали на его пути. Митя то и дело оглядывался и, конечно, повторял про себя строки Лермонтова. Хотелось поделиться с Сашей - вот, дескать, обычные слова сложил, а застолбил, как золотоносные участки, все каменистые дороги, блестящие под луной... Но не поделился. Говорили про Рикошета, про службу, про то, что, когда все здесь закончится, придется им отправиться в войска и куда лучше попасть, снова в пехоту или в автобат.

В улочке под ними скрипнули ворота. Небольшая толпа мужчин вышла и пошла, негромко переговариваясь, наверх, по ступенькам, ведущим к "верхним дворам". В руках у них торчало что-то, скорее всего, палки.

- На погром? - сказал Митя.

- А то куда. В нумера можно не идти, все равно подымут, сегодня "тревожки" нету, всех увезли куда-то. Нас и пошлют.

Сверху было отлично видно, как они идут по блестящей в лунном свете дороге, воровато поглядывая в сторону "стекляшки", пряча сигареты в кулак. Останавливались, что-то обсуждали, шли дальше. Шел вместе со всеми цирюльник - как всегда, молчаливый, несколько отстраненный. Под светлым плащом, заменившим крахмальный халат, элегантная спина. Движения математически безупречны.

- Сань, до чего все обрыдло!

- В части хуже будет.

В тот день его отправили патрулировать в паре с Лапиным.

Развод проходил в привычном для второго взвода месте, в боковом тупичке, где когда-то они справляли свой пир мародеров - между стеклянной стеной актового зала и глухим бетонным забором, плотно засаженным кустами сирени.

Голосу Кочеулова было здесь тесно, он гремел, как медведь, застрявший в бочке. Но все-таки казалось, сегодня взводный старается говорить потише, усмирить свои медвежьи децибелы. Солдаты озабоченно скользили взглядами по низкому небу.

Небо лежало черным опрокинутым озером. Спокойное. Опасное.