Талант есть чудо неслучайное - Страница 35

таким, казалось бы, далеким от него поэтом, как Смс-ляков. Слуцкого интересуют и

мальчишки из ремесленных училищ, и испанцы в изгнании, и Хлебников, и пленный

итальянец, и пищевики в доме отдыха, и глухой, слушающий радио, и инженер,

сдающий поэту комнату, и еще футбол, хотя, по собственному признанию, поэт совсем

не разбирается в нем. В таком любопытстве нет праздности. Основа его —

неравнодушие, обязательность по отношению к людям и ситуациям, которые могут сте-

реться в памяти или ложно воплотиться, если не будут запечатлены непосредственным

свидетелем. Поэзия Слуцкого обладает силой документа — «Только правду и только

правду!» — и в то же время эмоциональной напряженностью военного писаря, который

пишет «монолог в расчете на то, что он сам бы крикнул, взошедши на эшафот».

Поэзия — это то свидетельство, которое переходит в моральное обязательство.

Творчество Слуцкого, конечно, не может служить всеобъемлющим эталоном, как,

впрочем, не может служить эталоном поэзия ни одного в отдельности поэта, может

быть, за волшебным исключением Пушкина.

Сказав в стихотворении «О погоде»: «Солдату нужна не природа. Солдату погода

нужна»,— автор как бы сам уверовал в эту формулу — это как раз пример ложной

обязательности. Попытки лирических пейзажей v него, как правило, неудачны,

топорны.

Прекрасные, как цветы, грибы, " Тяжелые, как грибы, цветы...

Утром встану — свежий, бодрый — Под снежинок сдержанный смех...

Тема любви к женщине почти отсутствует. Впрочем, тут есть похожий пример

такого большого поэта, как Твардовский. Прозаизация стиха у Слуцкого, необходимая в

ряде случаев и даже создающая особую музыку, иногда приводит к тому, что стих

начинает рассыпаться на составные части. Инверсии, хорошие при трагедий

82

ной прерывистости дыхания, нелепо выглядят в стихах

С температурой 36,6°.

На мой взгляд, главнейший недостаток поэзии Слуцкого состоит в том, что из ее

опыта как бы выпал Блок, который знал преимущества мышления музыкой перед

рациональными категориями. Как я уже сказал, у Слуцкого есть и своя музыка, но

иногда она переходит В музыку чисто конкретную, невосполнимо утрачивая мелодию.

Тем не менее было бы заблуждением считать, что Слуцкому удаются только лирико-

эпические мотивы, прозвучавшие в таких широко известных стихах, как «Кельнская

яма», «Лошади в океане», «Писаря», «Памятник», «Толпа на Театральной площади»,

«Баня» и других. Слуцкий — сдержанный лирик, но лирик беспощадный к себе в своей

драматической исповедально-сти.

Не выдал бог, свинья не съела,

и не рассталось ни на миг

с душою трепетное тело,

к которому я так привык,

которым грешен и утешен,

с которым так порой небрежен.

Оно — одно. Другого нет.

Живу на лучшей из планет,

меняю несколько монет

на целых двести грамм черешен.

Вот один из стихов Слуцкого:

Это — Коля Глазков. Это — Коля, шумный, как перемена в школе, тихий, как

контрольная в классе, к детской принадлежащий расе.

Это Коля, брошенный нами в час поспешнейшего отъезда из страны, над которой

знамя развевается нашего детства.

Детство, отрочество и юность — всю трилогию Льва Толстого — что ни вспомню,

куда ни сунусь, вижу Колю снова и снова.

Отошли от него эшелоны, роты маршевые отмаршировали. Все мы — перевалили

словно, он остался на перевале.

159

А между ними пустота: Тщета газетного листа..,

«Дорога далека» была Оплачена страданьем плоти. Она в дешевом переплете По

кругам пристальным пошла.

Другую выстрадал сполна Духовно.

В ней опять война. Плюс полублоковская вьюга.

Подстрочники. Потеря друга. Позор. Забвенье. Тишина...

На такую самобезжалостность, пожалуй, не решился ни один из сверстников

Межирова, хотя в их поисках и потерях, а особенно в причинах потерь, было много

общего. В этом постоянном стремлении к самобезжалостности и есть коренное отлитие

Межирова от многих поэтов, когда-то казавшихся неразрывно едиными на гребне

исторических событий.

Так и в нашем поколении уже сейчас с неодолимой очевидностью выявилось

различие между Вознесенским, Ахмадулиной, Рождественским, Евтушенко, хотя не так

давно некоторым близоруким критикам и читателям мы казались целостным

литературным направлением. Объе-диненность на гребне определенного исторического

момента и постепенная разъединяемость — дело естественное не только в литературе,

но и в жизни вообще.

После книги «Дорога далека» судьба Межирова складывалась драматически.

Правда, самораскрытие сменилось самозакрытием. Межиров не позволял себе

халтурить и строго воспитывал из себя профессионала, с презрением относясь к

спекулирующим дилетантам:

Пусть молчат мошенники,

Трутни, сорняки.

Околокожевники,

Возлескорняки.

Да пребудут в целости,

Хмуры и усталы,

Делатели ценностей —

Профессионалы.

Межиров не идеализировал профессионализм как таковой:

Валяется сапожник, пьяный в дым. Жена честит беднягу так и этак.

164

11 все-таки;

Но, как уланы под Бородином, Стоят подметки на моих штиблетах.

Сейчас, когда журналы завалены расхристанными ( чихами-растрепами, когда

рифмовать «земля — вода» Или «кранами — Тане» не считается преградой для на-

печатания, когда свободный стих часто не продиктован необходимостью, а является

лишь камуфляжем беспомощности, когда скоростроители поэтических лесенок доходят

до того, что выделяют ступеньками чуть ли не знаки препинания,— напоминание о

жестоких правилах честного профессионализма как никогда важно. Но надо трезво

понимать, что профессионализм лишь часть призвания и что даже великолепно

поставленное дыхание при отсутствии живого воздуха обрекает на смерть. Межиров —

прекрасный.строймастер. В его поэтических зданиях не найдешь незациклеванных

полов, разводов на потолках, топорщащихся безвкусных обоев, но из многих его

послевоенных зданий как будто вытянут воздух и там нечем дышать. Межировский

стих не размякал, как у многих, но казалось, что если постучать по нему, то в звуке

будет нечто от сухой штукатурки, скрывающей пустоту в простенке.

Мой взводный живет на Фонтанке. Он пишет картину о том, Как шли в наступление

танки, Хрипя на подъеме крутом. ...А солнце горело в зените, И сквозь цеховое окно

Нагрело суровые нити На фабрике «Веретено».

На славу смазанные и даже грохочущие поршни локомотива, подвешенного в

безвоздушном пространстве. Свистки, пар, колеса вертятся, а движения нет. Холодный

лязг и блеск первоклассных инструментов и и то же время боязнь оперировать, хотя

больной уже ил столе. Отдельные удачи, как, например, «Коммунисты, вперед»,

выделялись из общего крупноблочного производства сухоштукатурной поэзии, но

выделялись, по правде сказать, лишь более высоким качеством риторики. Даже в этих

очень талантливых стихах чув-ствовалось конструирование пронзительности, а не

прон

84

зительность как таковая. Все искусственное в силу своей внутренней хилости

нуждается в допинге, и не случайно в рефрене этого стихотворения проглядывает

интонация Б. Корнилова из «Триполья».

Итак, профессионализм в поэтической жизни Межирова стал оттеснять в сторону

призвание. Угроза версификаторства усугубилась тем, что Межиров долгие годы

занимался переводами. Переводить рекомендуется только поэтов сильнее тебя или

равных тебе. Лишь в этих случаях донорство бывает двусторонним. У Межирова были

случаи счастливого взаимообмена кровью с лучшими грузинскими и литовскими

поэтами, но кипы посредственных подстрочников начали придавливать его

собственные стихи. Набитая рука привыкла к внешней поэтизации студенистой массы.