Тайные знаки древней Руси - Страница 13

Единственным реальным выходом из данной ситуации был бы дальнейший профессиональный рост данного исследователя – написание им статей и заметок, подготовка монографии и со временем – защита кандидатской, а затем и докторской диссертации. Человек, обладающий докторской степенью в определенной науке, а тем более профессор, безусловно, специалист. Называть его дилетантом было бы неоправданно, поскольку, прежде чем достичь указанных высот, он должен был бы многократно доказывать свою правоту коллегам, редакторам, рецензентам, оппонентам, ученому совету, организаторам конференции и т. д.

Невольно возникает вопрос: может ли быть дилетантом человек, занимающий высокий пост в науке? Казалось бы, по определению, не может. Тем не менее, если коллеги его обвиняют именно в дилетантизме, следовательно, каких-то сторон своей профессии он не знает. Но именно это и составляет интригу данной работы. Я понимаю, что имеются новички; так что эта проблема вроде бы не заслуживает пристального внимания. Однако имеются целые направления, которые преследуют иные цели; возникает вопрос, насколько к ним применим вопрос компетентности или некомпетентности, знания или незнания, профессионального умения или неумения?

Другой вопрос: являются ли слова «дилетант», «любитель», «энтузиаст» обидными для человека, положившего много трудов и времени на исследование вопроса и продвинувшегося в нем? Может быть, тут лучше применять другие слова.

Наконец, приходится встречать обвинения в дилетантизме даже академиков. Как это понимать? Казалось бы, принятие их научным сообществом надежно ограждает их от таких обвинений. Тем не менее, поскольку они все-таки существуют, следует понять их природу.

Таким образом, меня очень интересуют именно проблемы методологии науки: кого считать дилетантом, а кого профессионалом? Кто невежда, а кто знаток?

Понятие языка является весьма абстрактным, поскольку включает в себя весь его лексический фонд, всю его грамматику, в том числе и словообразование, и всю фонетику, включая диалектные и устаревшие формы. Это – некоторый конструкт, носителем которого является определенный этнос. Без этой абстракции невозможно существование языкознания. Сопоставить данный базовый конструкт можно разве что с понятием числа в арифметике или понятием геометрической формы в геометрии. Однако, подобно понятию цифры в арифметике или тела в геометрии, в языкознании существует понятие речи, некоторого реального языкового фрагмента, представленного устным или письменным высказыванием. Любой речевой акт одного лица способен вызвать у другого лица, говорящего на том же языке, понимание, то есть совокупность нового знания, чувства или новой поведенческой установки.

Чужая речь. Речь на чужом языке, если этот язык неизвестен, неспособна вызвать понимание, не передает нового знания, нового чувства или новой поведенческой установки у воспринимающего ее лица. Нельзя сказать, что она непонятна вовсе; прежде всего, может быть до некоторой степени понят ее чувственно-волевой компонент: энергична она или вяла, спокойна или взволнованна, обладает преимущественно большим числом гласных или согласных звуков. Иными словами, она понимается на акустическом уровне, но не на уровне семантики.

То же самое можно сказать и о письменной речи на незнакомом языке. Видны отдельные графические знаки, простые или сложные, иногда прямолинейные, иногда очень закругленные, крупные или мелкие, разделенные пробелами или слитые в лигатуры. Это – тоже небольшое понимание речи, но на оптическом уровне, не на уровне семантики. И акустика, и оптика – это разделы физики, частично входящие в языкознание.

Однако, если мы изучали чужой язык, мы способны сделать следующий шаг, а именно – разделить ее на определенные фрагменты. Так, речевой поток делится на предложения, словосочетания, слова и морфемы, и каждый объект, полученный в результате этого членения, обладает своим смыслом – синтаксическим, морфологическим, лексическим, морфемным. Каждый, кто изучал иностранный язык, знает, что подобного рода членение непрерывного речевого потока представляет определенную трудность, которая становится все менее обременительной по мере увеличения практики. В языковых учебных заведениях этот вид деятельности называется аудирование – умение распознать элементы речи на слух.

Аналогичная процедура существует и для письменной речи, когда непрерывную строку знаков (а так писали в древности) оказывается возможным поделить на предложения, словосочетания, слова и морфемы. По аналогии с аудированием эту операцию можно было бы назвать визуализированием, умением распознать элементы речи на глаз.

Заметим, что как аудирование, так и визуализирование не являются чисто физическими операциями, а предполагают знание каждого уровня строения языка – морфем, слов, словосочетаний и типов предложений. Однако знания эти – пассивные, то есть в результате аудирования и визуализирования люди еще пока не понимают смысла сказанной фразы, но создают некоторые структурные элементы, которые они потом начинают распознавать поэлементно. Обе операции – это предварительная, довольно грубая обработка текста, в результате которой вычленяется его структура для того, чтобы позже применять синтаксические, морфологические, лексические и словообразовательные процедуры, которые дадут возможность понять текст. Однако без этой процедуры дальнейшая обработка текста оказывается невозможной.

Наконец, происходит понимание, или, иначе, семантизация, текста, когда осмысливается каждый его элемент, и слушатель или читатель усваивает всю содержащуюся в тексте информацию.

Следы в тонком мире. Существование тонкого мира современной академической наукой не доказано. Это не означает, что его нет. Ситуация здесь примерно такая же, как до XX века в географии, когда огромные фрагменты земной поверхности оставались неисследованными и не могли быть нанесены на карту. На этих местах карт оставались незакрашенные области, пробелы, или так называемые белые пятна. Как правило, это были труднодоступные места: пустыни, горные хребты, участки непроходимых лесов или болот. Следовательно, существование белых пятен оказывалось не свойством природы, а отражением пока еще не слишком обширных возможностей человека. Но по мере развития производительных сил человеческого общества, появления пищевых консервов, теплой и непромокаемой одежды, фотографического оборудования, повышения проходимости сложных участков рельефа за счет развития транспортных средств и т. д. размер белых пятен постепенно сокращался, пока они не исчезли окончательно. Во второй половине XX века стали стремительно исчезать белые пятна рельефа морского дна.

Что касается тонкого мира, то в XX веке появились первые, весьма несовершенные устройства в виде рамочек и маятников, которые позволили очень грубо оконтурить эфирные поверхности (ауры) как от живых, так и от неживых предметов. Уже это позволило определять подземные неоднородности среды – пустоты, скопления воды или нефти, наличие археологического культурного слоя и т. д. Тем самым была до некоторой степени реставрирована древняя практика лозоходства. Несмотря на некоторый успех в этой области, академическая наука не признает данные результаты объективными, поскольку инструменты визуализации – различной конструкции рамочки и маятники – работают только в руках человека. Без него они не показывают ничего. В таком случае получается, что самой существенной частью таких приборов является сам человек, а тем самым полученный результат оказывается необъективным.

Другие попытки объективации пока к успеху не привели. Напомню, что в XVIII веке существовали салонные опыты с электричеством, когда галантные дамы и кавалеры образовывали живую цепь (откуда этот термин перекочевал в электротехнику), и крайние звенья этой цепи, то есть участники опыта, клали свои руки на обкладки конденсатора (в качестве которого выступали лейденские банки), а один из участников крутил ручку электрофорной машины. Через участников проходили ощутимые разряды переменного тока (через электрическую цепь конденсатор периодически перезаряжал свои полюса до полной растраты накопленной электрической энергии), и тем самым существование электрического тока каждый из участников ощущал на себе, чисто субъективно. Науки об электричестве тогда еще не было, хотя существование электрических зарядов ощущалось весьма внушительно. И только на рубеже XVIII и XIX веков Луиджи Гальвани изобрел первый прибор для детектирования электрического тока, гальванометр на основе лапки лягушки, которая сокращалась под действием электрического тока. Хотя это была мышца живого организма, а не совокупность неорганических деталей, все-таки степень объективности электротехнических опытов повысилась, и с этого момента электротехника вошла в академическую науку.