Тайные письма великих людей - Страница 8

Веду тебя дальше; входи тихо въ храмину моего сердца; вотъ мы въ преддверіи; глубокая тишина! – Ни Гумбольдта, ни архитектора, ни собаки, которая залаяла бы. Ты моему сердцу не чужой; иди, стучи, – оно въ одиночествѣ и пригласитъ тебя войти. Ты найдешь его на прохладномъ, тихомъ ложѣ, привѣтный свѣтъ будетъ ласково свѣтить тебѣ навстрѣчу, всюду будетъ покой и порядокъ, и ты будешь желаннымъ гостемъ. Что это? О, Боже! Оно охвачено пламенемъ! Отчего пожаръ? Кто спасетъ его? Бѣдное, бѣдное, подневольное сердце! Что можетъ здѣсь подѣлать разумъ? Онъ все знаетъ, но ничѣмъ не можетъ помочь; онъ опускаетъ руки. ...............................................................................

...............................................................................

...............................................................................

...............................................................................

...............................................................................

Скажи, отчего ты такъ мягокъ, такъ щедръ и добръ въ миломъ твоемъ письмѣ? Среди суровой, леденящей зимы – кровь согрѣваютъ мнѣ солнечные лучи! Чего мнѣ недостаетъ? Ахъ, пока я не съ тобою, нѣтъ на мнѣ Божьяго благословенія…

...............................................................................

Прости! Какъ гонимое вѣтромъ сѣмя носится по волнамъ, такъ и моя фантазія играетъ и носится по могучему потоку всего твоего существа и не боится въ немъ погибнуть; о, если бы это случилось! Какая блаженная смерть!

Писано 16 іюня въ Мюнхенѣ, въ дождь, когда между сномъ и бодрствованіемъ душа вторила вѣтру и непогодѣ.

Беттина.

Г-жа РОЛАНЪ (1751—1793), выдающаяся дѣятельница въ партіи Жиронды, въ письмахъ къ члену своего кружка – Бюзо, писанныхъ незадолго до казни изъ тюрьмы, отразила чистоту своихъ взглядовъ и пламенную любовь къ свободѣ. Она умерла геройской смертью на гильотинѣ в 1896 г. Ея мужъ пять дней спустя послѣ ея казни покончилъ съ собой; трупъ Бюзо былъ найденъ въ лѣсу – предполагаютъ, что онъ отравился.

22 іюня 1793 г.

Какъ часто перечитываю я твои строки! Я прижимаю ихъ къ сердцу, покрываю поцѣлуями. Я уже не надѣялась получить ихъ. Напрасно старалась я узнать о тебѣ черезъ г-жу Шолэ, писала разъ г-ну ле-Телье, въ Эвре, чтобы подать тебѣ знакъ жизни, но почтовыя сношенія прерваны. Я не хотѣла ничего адресовать тебѣ прямо, ибо твоего имени достаточно, чтобы письмо было задержано, и я бы могла тебя только этимъ скомпрометировать. Я явилась сюда спокойная и гордая, я лелѣяла мечты и хранила еще нѣкоторыя надежды, касающіяся друзей свободы. Узнавъ объ отдачѣ приказа объ арестѣ «Двадцати двухъ», я воскликнула: «Мое отечество – ты погибло!» Я переживала мучительную тревогу, пока не увѣрилась въ твоемъ побѣгѣ, теперь же я снова безпокоюсь по поводу выпущеннаго приказа о твоемъ арестѣ. Этою гнусностью они обязаны твоему мужеству, и только узнавъ, что ты въ Кальвадосѣ, я снова обрѣла спокойствіе. Продолжай свои благородныя попытки, мой другъ. Брутъ въ битвѣ при Филиппахъ слишкомъ рано отчаялся въ спасеніи Рима. Пока республиканецъ дышитъ, пока онъ на свободѣ и владѣетъ своимъ мужествомъ, онъ долженъ, онъ можетъ приносить пользу. Югъ Франціи предлагаетъ тебѣ, въ случаѣ надобности, пріютъ, – онъ будетъ служить прибѣжищемъ честнымъ людямъ. Туда долженъ ты обратить свои взоры и направить шаги. Тамъ тебѣ придется жить, ибо тамъ ты сможешь быть полезнымъ нашимъ единомышленникамъ, сможешь проявить свою доблесть.

Что касается меня, то я буду спокойно выжидать возвращенія господства справедливости, или приму на себя послѣднія насилія тираніи въ надеждѣ, что и мой примѣръ не пропадетъ безслѣдно. Чего бы я могла опасаться – это только того, чтобы ты не предпринялъ ради меня безполезныхъ попытокъ.

Мой другъ! Спасая наше отечество, ты можешь способствовать и моему спасенію. Я охотно отдамъ свою жизнь, если буду знать, что ты дѣятельно служишь родинѣ. Смерть, мученія, боль – не значатъ для меня ничего, я принимаю ихъ вполнѣ. Пусть будетъ такъ, – я буду жить до послѣдняго часа, не потративъ даже мгновенья на безпокойство недостойнаго возмущенія.

Другъ мой! Твое письмо отъ 15-го написано въ томъ мужественномъ тонѣ, по которому я узнаю твою свободолюбивую душу, занятую грандіозными проектами, возвышенную судьбою, способную на великодушныя рѣшенія, на обоснованныя требованія, – по всему этому я снова узнала моего друга, и снова пережила всѣ чувства, связывающія меня съ нимъ. Письмо отъ 17-го очень печально. Какими мрачными мыслями кончается оно! Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, развѣ важно знать, будетъ ли жить послѣ тебя или нѣтъ извѣстная женщина! Дѣло идетъ о томъ, чтобы сохранить твою жизнь и направить ее на благо отечеству, – остальное уже рѣшитъ время.

Пусть совершится! Мы не можемъ перестать быть достойными тѣхъ чувствъ, которыя мы внушали другъ другу. Съ этимъ нельзя быть несчастнымъ. Прощай, мой другъ, прощай, мой многолюбимый!

...............................................................................

Изъ прощальнаго письма 13 октября 1793 г.

(передъ казнью)

И ты, котораго я не осмѣливаюсь назвать, ты, котораго когда-нибудь лучше узнаютъ, ты, которому самая могучая изъ страстей не помѣшала чтить добродѣтель, – огорчишься ли ты тѣмъ, что я раньше тебя отхожу въ тѣ области, гдѣ уже ничто не помѣшаетъ намъ быть вмѣстѣ? Тамъ безмолвствуютъ пагубныя предубѣжденія, произвольныя отлученія, исполненныя ненависти страсти, и всѣ виды тираніи. Я отхожу и буду тебя ожидать въ вѣчномъ покоѣ. Оставайся еще здѣсь, на землѣ, если есть еще прибѣжище открытое для честныхъ, оставайся, чтобы изобличать несправедливость, изгнавшую тебя. Но если упрямая судьба устремитъ враговъ по твоимъ слѣдамъ, не потерпи, чтобы на тебя поднялась наемная рука, – умри свободнымъ, какъ ты умѣлъ жить, чтобы увѣнчать этимъ послѣднимъ дѣяніемъ высокую отвагу, которая поддерживаетъ меня… Прощай… Нѣтъ, только съ тобой я не разстаюсь… Намъ покинуть землю, – значитъ только приблизиться другъ къ другу.

Іоганнъ ШИЛЛЕРЪ (1759—1805) познакомился въ 1787 г. съ 23-лѣтней Шарлоттой Ленгефельдъ, ставшей черезъ 3 года его женой; женитьба совпала съ окончаніемъ скитальческаго, необезпеченнаго періода жизни юноши-поэта. Въ письмахъ къ невѣстѣ, сестрѣ ея Каролинѣ, и матери Лотты – отразились романтическіе взгляды Шиллера на любовь и дружбу.

3 августа.

Правда ли это, дорогая Лотта? Могу ли я надѣяться, что Каролина прочла въ Вашей душѣ и передала мнѣ изъ глубины Вашего сердца то, въ чемъ я не осмѣливался себѣ признаться? О, какою тяжелою казалась мнѣ эта тайна, которую я долженъ былъ хранить все время, съ той минуты, какъ мы съ Вами познакомились. Часто, когда мы еще жили вмѣстѣ, собиралъ я все мое мужество и приходилъ къ Вамъ, съ намѣреніемъ открыть Вамъ это, но мужество постоянно меня покидало. Въ моемъ желаніи я видѣлъ эгоизмъ, я боялся, что имѣю въ виду только мое счастье, и эта мысль пугала меня. Если я не могъ быть для Васъ тѣмъ же, чѣмъ Вы были для меня, то мои страданія огорчили бы Васъ, и моимъ признаніемъ я разрушилъ бы чудную гармонію нашей дружбы, лишился бы и того, что имѣлъ, – Вашего чистаго, сестринскаго расположенія. И все же бывали минуты, когда надежда моя оживала, когда счастье, которое мы могли дать другъ другу, казалось мнѣ безконечно выше рѣшительно всѣхъ разсужденій, когда я даже считалъ благороднымъ принести ему въ жертву все остальное. Вы могли бы быть счастливы безъ меня, – но никогда не могли бы быть несчастной черезъ меня. Это я въ себѣ живо чувствовалъ – и на этомъ тогда построилъ мои надежды. Вы могли отдать себя другому, но никто не могъ любить Васъ чище и нѣжнѣе, чѣмъ я. Никому иному Ваше счастье не могло быть священнѣе, чѣмъ оно всегда было и будетъ для меня. Все мое существованіе, все, что во мнѣ живетъ, все самое во мнѣ дорогое посвящаю я Вамъ, и если стремлюсь облагородить себя, то для того, чтобы стать болѣе достойнымъ Васъ, чтобы сдѣлать Васъ болѣе счастливою. Возвышенность душъ – прекрасныя и нерасторжимыя узы для дружбы и любви. Наша дружба и любовь будутъ нерасторжимы и вѣчны, какъ чувства, на которыхъ мы ихъ воздвигли.