Тайна Медонского леса - Страница 2

– Пожалуй, я согласен, но ведь нужен еще один человек.

– Возьмите Медерика.

– Очень благодарен вам, сударь, за оказанную вами услугу, – проговорил незнакомец.

– А вы, Карлеваль и Буа-Репон, пойдете со мной, не так ли? – обратился Марсьяк к двум другим своим приятелям.

Те мгновенно изъявили согласие. Викарио, хлопнув по плечу сильно подвыпившего Медерика, прошептал ему на ухо:

– Ты знаешь, что Марсьяк должен драться через час?

– Что за приступ храбрости! И с кем он дерется? – спросил Медерик.

– С каким-то субъектом, которого совершенно не знает. И ты должен быть его секундантом.

– Но кто же он такой?

– Кажется, американец, только из южных.

– Француз всегда должен оказать поддержку американцу, особенно если он его не знает, – философски изрек Медерик.

Все шестеро вышли из залы. Спускаясь по лестнице, Марсьяк шепнул что-то Викарио на плохом испанском языке. Через пять минут, заехав за оружием к Карлевалю, противники уже катили по дороге к Медону.

– Я напишу преинтересную хронику, – бормотал заплетающимся языком Медерик.

Что может быть прекраснее восхода солнца в лесу! Веселое чириканье только что проснувшихся птиц, горячие ласки солнечных лучей, обливающих ярким, ослепительным светом и скромную, стыдливую фиалку, и душистый ландыш, и ароматную листву зеленого леса. Все вокруг ликует, и этот праздник природы находит отражение в душе человека.

Бедняк, растянувшийся на зЭлен траве Медонского леса, был, вероятно, того же мнения. Лениво потягиваясь и зевая во весь рот, он философствовал и, по всей видимости, нисколько не тяготился тем, что не может валяться на своем собственном диване в парижской квартире.

– Будь у меня моя прежняя комната в Сен-Дени, – спокойно рассуждал он, – я не мог бы наслаждаться этим чудным зрелищем.

Но, поднимаясь с сырой земли и расправляя свои онемевшие члены, он прибавил:

– Прочь, ревматизм! Наступит еще твое время, только попозже… а то, пожалуй, слишком дорого обойдется мне созерцание красот природы. Как хорош все же этот Медонский лес!

Затем, печально склонив голову, он прибавил:

– Хорош-то он хорош, но не для человека, который не ел целые сутки, да и сейчас не знает, сможет ли он хоть чем-нибудь перекусить. Мой желудок совершенно пуст и настойчиво требует немедленного подкрепления. Вот мука! Признайся, мой бедный Фрике[2], что человек – существо далеко не совершенное! Увы! Он не может питаться тем, что природа дает ему в сыром виде.

Говоря это, Фрике посмотрел завистливым взглядом на беспечных воробьев, без умолку чирикавших и весело прыгавших с ветки на ветку.

– Эти воробьи счастливы, сыты… а я бедный!.. – И тощее лицо бедняги вытянулось еще больше; печальный и пристыженный, он смотрел на роскошный праздник природы.

Мы назвали его имя, но, собственно говоря, это было не имя, а прозвище. Фрике завидовал в эту минуту своим маленьким собратьям, которые весело и беззаботно прыгали и порхали перед ним. Позже мы узнаем, откуда взялось это прозвище – Фрике. Он казался очень худ, этот несчастный, и плохо одет. На нем была блуза, когда-то синяя, но теперь неопределенного цвета, дырявые панталоны, стоптанные башмаки и мятая фуражка. Но, несмотря на покрывавшие его лохмотья, у лесного бродяги была весьма приятная и симпатичная наружность. Фрике недавно исполнилось восемнадцать лет, а людям молодым и неопытным свойственно беззаботно относиться к жизненным невзгодам.

Голод брал свое, и, поправляя обтрепанный пояс, Фрике проговорил со вздохом:

– Сам виноват, надо было остаться у месье Лефевра. Там хорошо… там сытно обедают каждый день. – И, заложив руки в карманы, насвистывая веселую шансонетку, Фрике отправился на поиски хлеба.

Но только что начатая прогулка была прервана неожиданно раздавшимся выстрелом. «Ого! – подумал оборванец, приостанавливаясь и напрягая слух. – Я не один прогуливаюсь в такую рань – здесь есть еще люди! Надо мне на них взглянуть».

Осторожно ступая по сухим сучьям и раздвигая густые ветви, Фрике стал подкрадываться к тому месту, откуда раздался выстрел. Скоро он увидел незнакомых людей, расположившихся на широкой просеке. Их оказалось шестеро.

Это была веселая компания, ужинавшая у Бребана. «Однако я думал, что встречу только одного гуляку, а тут их собралось полдюжины! – изумился Фрике. – А! Да это дуэль! Странное развлечение, нечего сказать! Нет худа без добра. Это все-таки позволит мне немного развеяться, и я хоть на время забуду про голод». С этими мыслями он выбрал себе укромное местечко в густой чаще, чтобы спокойно насладиться предстоявшим зрелищем.

Хотя личности эти были ему совершенно незнакомы, Фрике сразу понял, кто дуэлянты, а кто – секунданты: лица первых казались более серьезными и озабоченными, тогда как последние с самым веселым, беспечным видом занимались необходимыми приготовлениями, будто люди эти приехали на веселую прогулку. Молчаливый незнакомец, выведенный из себя дерзостью Марсьяка, сидел на стволе срубленного дерева, как раз напротив притаившегося за кустом оборвыша. Лицо его было серьезно, но спокойно. О чем он думал в настоящую минуту?

«Славный малый этот долговязый, – рассуждал Фрике, рассматривая незнакомца, – мне будет очень жаль, если с ним приключится беда. Он совсем не похож на тех двоих! Какие у них отвратительные физиономии! Особенно у этого черномазого». Он имел в виду Карлеваля и смуглого Викарио, заряжавших оружие.

– Послушайте, Марсьяк, дайте мне что-нибудь, из чего я мог бы сделать пыж, – сказал испанец.

Марсьяк, пошарив в кармане, вынул ненужную бумажку – обрывок журнала или простой оберточной бумаги – и подал ее Викарио.

«А ведь они зарядили только один пистолет, – подумал оборванец, зорко следивший из своей обсерватории за всеми действиями компании. – У богатеев, может быть, всегда так принято, но все же это очень странная манера выяснять отношения».

Между тем Медерик, теперь уже окончательно протрезвевший, разговаривал с Марсьяком и Буа-Репоном чуть в стороне от просеки.

– Вы, однако, заставляете нас черт знает что выделывать, любезнейший Марсьяк! – говорил он.

– Удивляюсь, что умный благородный человек находит странным, что я хочу наказать негодяя за его дерзость, – пожал плечами Марсьяк.

– Я не требую, чтобы вы разыгрывали из себя труса, но, конечно, только между нами, любезнейший Марсьяк, сознайтесь, что не он вызвал вас на ссору и что вы выказали совсем несвойственную вашей натуре ранимость…

– Но зачем же вы согласились быть секундантом этого господина, если не признаете оскорбление достаточно серьезным?

– Однако вы неподражаемы, Марсьяк! Да сознавал ли я, что делаю, когда Викарио повез меня сюда? В ту минуту дуэль представлялась мне всего лишь оригинальной забавой, но теперь я нахожу ее нелепой.

– Ну, это уж слишком сильно сказано, любезный Медерик.

– Слова мои искренни, друг мой. Двухчасовая прогулка в экипаже заметно освежает голову, и теперь я прекрасно понимаю, что, приехав сюда, совершил непростительную глупость.

– Но теперь поздно сознаваться в этой глупости, – со смехом возразил Марсьяк.

– Ваш противник принадлежит, по-видимому, к хорошему обществу, а благовоспитанные люди легко прощают друг другу нечаянно сорвавшееся, необдуманное слово, к тому же сказанное под влиянием винных паров.

– Покончим с этим, – резко оборвал его Марсьяк. – Если я дерусь с противником, даже не зная его имени, значит, считаю его достойным себя, и если сам позаботился о том, чтобы достать ему секундантов, значит, уверен в том, что он не посрамит их.

– Обстоятельства говорят в пользу вашего противника, и потому ему, действительно, нельзя не посочувствовать, – заметил Медерик.

– В таком случае что же вы не пошли развлечь этого симпатичного человека – ему же скучно одному.

Медерик подошел к незнакомцу, который, устремив рассеянный взгляд в пустое пространство, был углублен в какие-то думы, явно далекие от происходивших событий.