Тайна Медонского леса - Страница 12

– Погоди! Устроимся и мы не хуже других, – лукаво подмигнул он сметливому парню.

И действительно, дня через три Викарио Пильвейра переехал в прелестную квартиру. Изысканное убранство комнат, жардиньерки[5], масса ненужных, но изящных безделушек служили ясным доказательством того, что прежде в этой квартире жила женщина, но густой слой пыли, лежавший на резных столиках и мягких канапе, указывал на давнишнее отсутствие хозяйки этого уютного уголка. Мягкие ковры, толстые драпировки, дорогая мебель, обитая красивой материей, – все носило на себе печать вкуса и изящества, все было безукоризненно.

В своей новой квартире Викарио принимал только Карлеваля и Буа-Репона. Являлись они к нему исключительно за деньгами. Карлеваль был покладистее: он приходил, просил крупную сумму и удалялся вполне довольный, получив всего лишь монету в сто су. Но Буа-Репон был далеко не так сговорчив. Жан, не любивший, впрочем, подслушивать, не раз слышал нешуточные споры и даже ссоры Буа-Репона с его хозяином из-за денежных расчетов. Незнакомый с нравами и обычаями парижан, молодой лакей Пильвейра не находил в этих визитах и постоянных спорах ничего особенно удивительного.

Случалось, однако, что у его господина собиралась и шумная компания. Поздно вечером, иногда уже около полуночи, Викарио приводил с собой веселое общество, и тогда в его квартире устраивались азартные игры в баккара. И мужчины, и женщины оказывались отчаянными игроками и часто просиживали за картами не только до утра, но и до следующей ночи.

Бедный Жан проклинал эти вечера, или, вернее, ночи и, как всякий добропорядочный слуга, посылал к черту и хозяина, и его гостей, потому что они не давали ему покоя. Викарио, впрочем, всегда отсылал Жана и приказывал ему ложиться спать. Но Жан, хорошо выдрессированный еще в замке Нанжери, осмеливался заметить, что услуги его могут еще понадобиться кому-нибудь из гостей и потому ему не следует уходить в свою комнату.

Была ли возможность возражать такому неутомимому, преданному слуге? Жан, конечно, оставался до конца вечера. Да и притом молодой лакей с таким любопытством следил за ходом игры, что было жаль лишать его столь невинного удовольствия. Он увлекался игрой больше самих игроков, горевал и радовался вместе с ними, с напряжением следил за выражением их лиц. Медерик, бывавший иногда на этих вечерах, однажды заметил Жану:

– Однако, любезный, ты изучаешь наши физиономии, как следственный пристав.

Бедный малый страшно сконфузился и поспешил ретироваться. Однажды утром, когда Жан подавал завтрак, Викарио спросил у него:

– Как ты думаешь, скоро ли вернется твой господин?

– Вероятно, его задержал отец, – ответил Жан.

– Но все же странно, что милейший Родриго совсем забыл о тебе, – улыбнулся Викарио.

Через двое суток после этого разговора Жан, вернувшись со своей ежедневной утренней прогулки в Гранд-отель, сказал испанцу:

– В Гранд-отеле не было никаких писем на имя моего господина, и потому я прошел в гостиницу «Сарагоса». Там мне передали письмо на ваше имя, сударь. Оно лежало там уже два или три дня.

– А-а! Это, значит, от Родриго. Напрасно я обвинял твоего хозяина.

Викарио прочел:

«Милейший месье Викарио!

Вот я и в замке Нанжери. Великолепно, роскошно, но скучно, страшно скучно. Вообразите, отец задумал женить меня! Я, конечно, протестую, борьбу веду отчаянную, но тем не менее мне придется пробыть здесь дольше, чем я предполагал. Верховая езда и охота – единственные мои развлечения, скука смертная!

По поручению отца я писал нашему поверенному месье Данфрону и воспользовался этой благоприятной возможностью, чтобы переслать письмо и вам. Если вздумаете отвечать, то адресуйте свое письмо на имя Данфрона, потому что письма моих парижских друзей перехватывают, и они до меня не доходят. Жан знает Данфрона, он отнесет ему ваше письмо. Кстати, довольны ли вы им? Привык ли он к Парижу?

До скорого свидания.

Ваш Родриго де Нанжери».

Испанец, конечно, поторопился ответить своему щедрому приятелю и, передавая письмо Жану, приказал отнести его господину Данфрону, который должен был сам переслать его в замок Нанжери.

– Ты передашь ему мой новый адрес, – прибавил Викарио и написал: «Итальянский бульвар, переулок Гласьер, квартира Сусанны Мулен».

Жан вытаращил глаза и разинул рот от удивления.

– Сусанны Мулен? – переспросил он.

– Конечно, – засмеялся испанец. – Неужели ты считал меня таким богачом? Разве я мог за два дня купить все это? Нет, любезный Жан, эту квартиру я снял у госпожи Мулен.

– И наш переулок называется переулком Гласьер? – продолжал удивленный Жан.

– Да. И что с того?

– Удивительно, что я до сих пор не знал этого! Изучил, кажется, весь Париж вдоль и поперек, а этого не знал. Вот уж верно: век живи, век учись! – пробормотал слуга.

По дороге к вышеупомянутому господину Данфрону он твердил не переставая:

– Сусанна Мулен… переулок Гласьер… Странные бывают вещи на свете! Я жил тут столько времени и ни о чем не догадывался!..

Жан был не из любопытных. Он не подслушивал у дверей, не распечатывал писем своего господина, не любил рыться в его бумагах. Викарио уже давно убедился в этом и мог не стесняться своего слуги. Однако, несмотря на то что Жан был нелюбопытен, некоторые таинственные стороны жизни испанца не могли ускользнуть от его внимания. Так, например, он не мог не заметить, что каждый понедельник утром к его хозяину является один и тот же человек. Викарио вручал ему письмо, запечатанное в конверте без всякой надписи. Невозможно было не заметить и того, что после визита испанец непременно уходил из дома, одевшись как можно беднее. Перед уходом он всегда говорил Жану:

– Ты можешь сегодня отдыхать, я не буду обедать дома.

Порой он возвращался очень поздно и в прекраснейшем расположении духа. Иногда же, напротив, приходил через час, сумрачный и недовольный. Кроме всего прочего, верный слуга заметил, что тот же человек являлся каждую среду и на этот раз уже сам приносил господину Викарио запечатанный конверт, тоже без всякой надписи. Незнакомец входил, раскланивался, исполнял возложенное на него поручение, получал плату и уходил, как и всякий другой посыльный. В среду, так же как и в понедельник, Викарио, получив письмо, покидал дом.

Однажды, прогуливаясь на углу улицы Святого Августина, он заметил за столиком в кабаке того самого бессловесного человека, который являлся к ним каждый понедельник и каждую среду. Конечно, встреча эта была совершенно случайной. Что бы там ни болтали злые языки, Париж еще не успел испортить молодого слугу Викарио. Но, увы, соблазнов так много, и человек не камень – Жан, считавший любопытство низким пороком, стал понемногу поддаваться этому гадкому недостатку. В одно прекрасное утро юноша сказал себе: «Странно, что мой господин, щеголяющий пять дней в неделю в самом модном платье, одевается каким-то оборванцем в те дни, когда появляется этот мужчина! И куда он ходит в старом пальтишке и в этой помятой шляпе? В каком квартале он разгуливает в таком наряде? Любопытно! Даже очень любопытно». И по какому-то загадочному стечению обстоятельств эти мысли закопошились в голове неиспорченного слуги Викарио именно в среду утром.

Молчаливый человек явился в назначенное время. Пильвейра, как и всегда, переодел платье и, уходя, сказал Жану:

– Не жди меня к обеду.

И этот негодяй, этот дрянной лакей вздумал выследить своего господина! Он осторожно скользнул за Викарио в темный переулок и, стараясь не терять господина из виду, последовал за ним на приличном расстоянии. Пильвейра прошел по бульвару до площади Мадлен – Жан шел вслед за ним. Испанец повернул на улицу Руаяль, пересек площадь Согласия и направился по набережной к мосту Инвалидов. Жан не отставал от него. Но на бульваре Латур-Мобур он был наказан за любопытство: чья-то карета совершенно заслонила от него испанца, и, когда она наконец проехала, Викарио исчез. Жан устыдился своего поступка и повернул назад.