Тайна кода да Винчи - Страница 92

И отвечал Иешуа, восплакав от великой тоски: Доныне ничего не просил Тебя, Господи. Но в сей час прошу: не оставь род мой, жену мою и детей моих Своей милостью и даруй им защиту Свою во все дни, Господи! Ибо останутся они одни, и не смогу я защитить их.

И Иисус отвечал брату своему, Сыну Человеческому: Вот наступает час, и настал уже, что рассеются они по миру, и каждый в свою сторону. И обретут Меня в мире до скончания времен. И будут иметь в мире скорбь; но Я укреплю их, ибо ты просил.

Пришел час твой, Иешуа. Вот идут брать тебя, чтобы вести на смерть. И будут думать, что взяли Меня, и воздадут тебе муку смертную, что предназначена Мне. Ответь же сейчас: по силам ли тебе она? Не дрогнет ли дух твой?

И явил Иисус брату своему то, что будет. И увидел тот крест свой и поношение и ощутил, как разрывается плоть его железными гвоздями.

И возрыдал он тогда и восплакал от великого ужаса и скорби.

И снова спрашивал его Иисус: По силам тебе чаша сия?

И призвав веру свою, снова отвечал Иешуа: Да, Господи.

Тогда явил ему Иисус Ад разверзшийся и такие муки, что ждут брата Его единоутробного, каких никому доселе не довелось терпеть. За все грехи рода людского, за всю злобу, суету и безверие.

И третий раз спрашивал его Иисус: По-прежнему желаешь ты чаши сей?

И третий раз отвечал Иешуа: Да, Господи.

И тогда сказал Иисус: Если до смерти не отречешься от воли своей и не отодвинешь чашу сию — спасется мир людской; и отложу Я Суд Свой до конца времен. Если же скажешь только: Господи, велика власть Твоя, пронеси чашу сию мимо меня, ибо слаб я; мука твоя прекратится, а с нею и род людской. Ибо нет в нем больше праведника и нет Слова Божьего.

И в миг этот дух Иешуа укрепился и душа его обрела мир.

Теперь стоял он один в саду Гефсиманском, и была на нем одежда брата его, Сына Божьего.

Вышед он к ученикам Его. И приняли те Иешуа — Сына Человеческого, за Иисуса и не распознали подмены.

Иуда же, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием.

Иешуа же зная все, что будет с ним, вышел и сказал им: Кого ищете, братья человеческие?

И отвечали ему: Иисуса из Назарета.

Иешуа говорит им: Это я.

Тогда обступили его ученики.

Но снова просил Иешуа воинов и служителей: Кого ищете?

И снова отвечали они: Иисуса из Назарета.

И сказал Иешуа: Это я, и если меня ищите, оставьте тех, кто со мной, пусть идут. И да сбудется реченное Им — чаша сия для меня одного.

Тогда воины и служители иудейские взяли Иешуа и связали его; ибо не имели сомнения, что он — Иисус из Назарета».

Голос Франчески дрожал. Она закончила чтение.

Я протер глаза, стыдясь своих чувств, утирая набежавшие слезы. И только сейчас, подняв глаза, увидел перед собой огромную фреску, потрясающую копию, занимающую собой целую стену внутреннего двора.

— «Тайная Вечеря», — прошептал я. — Дик…

Я не верил своим глазам. Один из апостолов держал руку в том самом положении, которое постоянно повторяется в картинах, — устремленный вверх, указующий в небеса палец.

— Что? — Дик посмотрел на меня, словно проснувшись от тяжелого сна.

— Кто этот апостол, показывающий вверх?

— Это апостол Фома. А что? — машинально ответил Дик и тут же спохватился: — Фома! И тут этот знак?! Господи, но о чем же он говорит?… «Мадонна в гроте», «Святая Анна», последняя картина — «Иоанн Креститель». В самых главных картинах… О чем?…

— Он всегда как-то связан с Иоанном Крестителем, — задумчиво сказала Франческа.

— А Иоанн Креститель у Леонардо — это «спрятанный» брат Христа, — продолжил я.

— И Фома — это тоже символ брата, из-за перевода, — подхватил Дик. — Ну, и каков вердикт? О чем предупреждает этот знак?

Мы втроем замерли.

Франческа просмотрела рукописные листы, лежащие у нее на коленях, вынула один из них и прочла:

«И говорит Иешуа такие слова к Господу: О, Иисус! Справедлив Гнев Твой и заслужена для грешников кара. Идут сюда человеки, чтобы взять Тебя и вести на суд как разбойника, хоть и явил Ты им великие чудеса. И заслуживают они смерти — за неверие и за веру ложную. Но милосерден Отец Твой и возлюбил род людской выше ангелов. Вспомни, ради одного праведника пощадил бы он Содом и Гоморру, будь же и Ты милосерден к человекам, как и Отец Твой!

И отвечал ему Иисус: Где же один праведник, что защитит род людской от истребления на веки вечные? Где праведник, что примет чашу сию вместо Меня и не убоится смертной муки во имя Мое?

И сказал ему Иешуа: Благослови мне, Господи, принять чашу сию вместо Тебя. И да простятся людям прегрешения их, ибо не ведают они, что творят. Час сей пробил не для Тебя. Час сей для меня. Вот воля Отца Твоего. Ибо сказано: пробьет час для Сына Человеческого».

— И?… — удивленно спросил Дик, когда Франческа закончила читать этот отрывок.

— Один праведник… — прошептал я.

— Это не перст, указующий в небеса, это один! — понял Дик.

— Один праведник ради одного праведника, — шептала Франческа. — Всего ради одного. Один.

— Алеф, — произнес я, чувствуя, что круг загадок замкнулся. — Единица. Бог и распятый человек.

— Витрувианский.

Франциск молчал. Он просто не мог говорить. Так невероятно было то, что он услышал из уст своего придворного мудреца.

— Правильно ли я понял вас… — сказал наконец король, решившись задать художнику свой главный вопрос. — Мона Панчифика принадлежит к великому роду единоутробного, умершего на кресте брата Иисуса Христа?

— Так говорят…

— Но я не понимаю другого, — торопливо продолжил молодой король. — Медичи, Борджиа, флорентийская Синьория, епископы, кардиналы, герцоги, императоры, Ватикан… Все они разыгрывали христову карту в своих политических интересах. Но вы… вы, мессере Леонардо? Вы всегда были чужды политике. Зачем вы неотступно следовали за девушкой со дня ее появления в Италии? Зачем вы нанимались на службу ко всем, кто решал ее судьбу? Зачем же вам было ввязываться в такую опасную игру?…

Леонардо провел ладонью по истершимся стекляшкам, взял в руки красный карандаш и коснулся им своего автопортрета.

— Верите ли вы, что вся жизнь может измениться в один миг? — спросил он у Франциска, добавляя штрихи к своему картону. — Что все, во что вы верили и считали истинным, оказывается ложью. А правда столь невероятна, что поверить в нее невозможно.

Франциск промолчал.

— Давно, больше двадцати лет назад, в Милане, в больнице Оспедале ди Маджоре я встретил одну женщину. Она умирала. Звали ее… Катарина. Девочкой она жила в Англии, в уединенном поместье, с матерью и старшей сестрой. Однажды на пороге их дома появился странный человек, который представился графом де Креди, другом их покойного отца, и сказал, что семье Катарины угрожает опасность. Так начались их скитания. Какое-то время они прятались во Франции, но в Блуа на них напали, а граф де Креди, их защитник, погиб. Они бежали в Италию. Там Катарина тяжело заболела, и матери пришлось оставить девочку в одной горной деревне. Мать обещала вернуться, но ни ее, ни свою сестру за многие годы жизни Катарина больше не видела.

— Но к чему, мессере Леонардо, вы рассказываете мне эту историю? — спросил король.

Леонардо поднял на Франциска глаза и долго смотрел на его красивое, молодое лицо.

— Катарина открыла мне тайну Святого Грааля, — ответил Леонардо. — Так называют тех, в ком течет кровь истинного Спасителя, — чашей искупления, которую Человек принял от Бога. И теперь Бог охраняет Святой Грааль. Дети истинного Спасителя и дети его детей не знали чумы, не умирали от диких животных, и всякий, кто задумывал против них злое, падал мертвым. Ни зверь, ни человек не мог причинить им вреда. Они подвластны только внутренним болезням, исходящим от них самих.