Таежный бродяга - Страница 16

Я вернулся домой – но меня там ожидали перемены… Оказалось, что квартира наша заселена. За время моего отсутствия (а прошло все-таки более года) нас «уплотнили», и две комнаты из трех заняли теперь нежданные жильцы. Новая эта семья состояла из трех человек. Главой ее являлся некто Петр Ягудас, судя по фамилии – хохол. Был он ловок и деловит, этот Ягудас; состоял в партии, носил военную форму, но подвизался не на фронте, а в тылу – на коммерческом поприще. Помимо него имелась также старуха (мать Петра) и малолетняя дочка его, Наташа, живущая с отцом, без матери – так же, в сущности, как и я сам когда-то… С маленькой этой Наташей (тогда, в сорок третьем году, ей было, кажется, 8 лет) я, помню, сдружился; она была единственной из этой семьи, к кому я относился по-доброму… С самим Ягудасом у нас сразу же сложились отношения натянутые. Не успев въехать в квартиру, он тотчас же начал покушаться на всю эту жилплощадь, стал интриговать, строить козни… Я узнал об этом – и невзлюбил его, естественно.

Вот так обстояли когда-то домашние мои дела! С тех пор утекло немало воды. И я не знал: что теперь происходит в моем доме, какие новые перемены ожидают там меня? Я ведь не знал ничего. С семьей своей – с матерью – я не переписывался и вообще утратил всякую связь с сорок пятого года, с той самой поры, когда мне пришлось тайно бежать из города и начать подпольную, скитальческую жизнь.

Я отвык от Москвы. И думал, что начисто забыл все ориентиры. Но нет – я вышел точно! Ноги сами привели меня в знакомые с детства места… Шумит столица. Кружится столица. Так просто в этом сонме заблудиться. Но словно лось, неведомой тропой, крадущийся во тьме на водопой, лишь дрожью сердца да чутьем ведомый, я выхожу к единственному дому. Высокий дом. Я у его порога, как у подножья снежного отрога. Знакомый дом. Далекое окно. Темно оно. Я не был здесь давно.

Нетерпеливо – с бьющимся сердцем – надавил я кнопку звонка. И сейчас же за дверью послышались легкие, летящие шаги. Дверь распахнулась. И в проеме ее, в желтом свету, я увидел девушку – круглолицую, в коричневом платьице с кружевным воротничком и с черной, тугой, переброшенной через плечо косою.

– Вам кого? – спросила она, с легкой опаской разглядывая меня.

– Простите, – здесь должна жить Елизавета Владимировна…

Я назвал последнюю – по мужу – фамилию моей матери. И тут же подумал с мрачным юмором: черт возьми, а может, я опоздал, напутал и теперь у нее уже какая-нибудь новая фамилия?

– Да, да, – сказала девушка, – это здесь… Но сейчас ее, к сожалению, нету.

– Нету? – огорчился я. – Вот незадача… И комната, конечно, на запоре?

– Ну разумеется, – подтвердила девушка.

– Так. А когда она вернется – не знаете?

– Не знаю. Она здесь вообще почти никогда не бывает.

«О, проклятье, – подумал я. – Новый сюрприз! Вот мне и поставили голову по пуговицам…»

Я вдруг ощутил усталость и какую-то давящую пустоту в душе… Ехал, спешил, рвался домой – а что получилось? Опять я попал в дурацкое положение. Где мне теперь ночевать? На вокзале – по старой привычке? Или у родственников? Но на вокзал идти опасно, там милиция. А адреса родственников я не знаю; я все забыл, растерял за минувшие годы.

Очевидно, что-то изменилось в моем лице – что-то там отразилось такое, что девушка вдруг помягчела, подобрела. И сказала, помедлив:

– Если она вам очень нужна, можно, конечно, попытаться ее разыскать… – И, отступя на шаг, пригласила:

– Входите!

Я вошел в квартиру и осмотрелся медленно. Знакомая старая прихожая. Небольшой полутемный коридорчик. Три выходящих в него двери. Одна из них, слева, заперта. Это – моя. Две других растворены, и там – свет, движение, зыбкие тени и невнятная музыка.

– Подождите здесь, – сказала девушка, – я позвоню. – И потом вполоборота: – Как сказать – кто ее спрашивает?

– Скажите: сын.

– Сы-ын, – протянула она. И словно бы задохнулась. – Какой сын?

Брови ее полезли вверх. Рот округлился. Верхняя губка приподнялась, обнажая мелкие, матово поблескивающие зубы.

– Как какой? – усмехнулся я. – Один. Настоящий. У нее же – не десять…

– Так значит, вы живы, – прошептала она. – Вот чудеса! – И сейчас же крикнула – в глубину коридора: – Папа! Посмотри, кто пришел!

– Кто? – спросил ленивый, развалистый баритон.

– Да ты выйди, посмотри!

И в коридор неспешно, вразвалочку, вышел, шаркая шлепанцами, старый знакомый мой, Петр Ягудас.

И мгновенно я понял, угадал: значит, эта красоточка – та самая маленькая Наташа… ого! Я не узнал ее – и это понятно. Но сам-то сосед мой почти не изменился; разве только пополнел еще больше – обрюзг, погрузнел. Толстые лоснящиеся щеки его обвисли и почти лежали теперь на плечах. В углу безгубого тонкого рта зажат был костяной мундштук с папиросой.

– Вечно ты, Наташка, со своими… – ворчливо начал он. И увидел меня. И побледнел, попятился, выронил из зубов мундштук. – Нет, – пробормотал он, – неправда… – И замахал на меня руками. – Это ты – в самом деле?

Я молча пожал плечами. Наташа тоже молчала, стиснув руки, по очереди глядя то на меня, то на отца. Присев на корточки и нашаривая, кряхтя, мундштук, он сказал:

– Но как же так… Откуда ты?

– С Севера, – сказал я.

– С Севера, – повторил он, распрямляясь. – А может – с того света?.. Ну ладно. Здравствуй.

И, слегка обняв меня, похлопал пухлой своей ладонью по плечу.

– Проходи в комнату, – сказал он затем. – Хочешь чаю? Наташка, сообрази-ка, – все-таки человек с дороги… А я сейчас позвоню. – И, покосившись на меня, добавил усмешливо: – Матушка твоя, ты знаешь, тут не живет. Я, вообще, должен сказать, не понимаю: как эта площадь сохраняется за ней до сих пор… Но это так – к слову… А матушку, что ж, – разыщем! Попробуем! Если только она в Москве. Сейчас ведь сезон курортный – сам понимаешь.

Потом я сидел за столом, потягивая душистый чаек и повествуя о своих похождениях. Наташа слушала меня напряженно, теребя в пальцах кончик косы и не сводя с меня темных, внимательных, немигающих глаз. Старик расхаживал, шаркая, по комнате; дымил папиросой, думал о чем-то… И время от времени – перебивая меня – задавал уточняющие вопросы.

Ночью – был уже второй час – явилась, запыхавшись, моя мать. Всплакнув (и замочив меня слезами), она никак не могла успокоиться и все разглядывала меня, твердя низким, рвущимся голосом:

– Господи… Целый, невредимый! Живой!

– Конечно, живой, – возмутился я. – Каким же еще я должен быть?! Мне вообще непонятно: что это с вами? Вы все тут на меня смотрите, как на выходца с того света…

– Так ты действительно оттуда? – всхлипывая и улыбаясь, объявила мать. – Я ведь тебя уже отпела, панихиду в церкви справила.

– Что-о? – Я даже вздрогнул при этих словах. – Это еще почему? Только панихиды мне не хватало.

Она поджала губы. Повела плечом.

– Такие слухи ходили.

– Слухи о чем?

– О том, что тебя убили, вроде бы, – пояснил Ягудас. – Не то пристрелили, не то прирезали.

– Когда?

– Да где-то после войны. Давно… В конце сороковых…

– Чепуха какая! – сказал я, изображая улыбку. – Любят же люди болтать.

Я трудно сказал это, сдавленно; я вдруг подумал о том, что со мной ведь – и в самом деле – все это могло случиться! И не один раз – сотни… В сущности, эта участь была мне уготована, ждала меня на каждом шагу. И удивительно не это. Удивительно – как я все же сберегся, спасся, добрался в конце концов до Москвы.

Затуманившийся, задумавшийся, я на какое-то время забыл обо всем – погрузился в воспоминания, отдался томительной их власти… И не сразу расслышал голос матери:

– Что с тобой? Очнись! Я говорю, спрашиваю, а ты где-то витаешь.

– Нет, нет, – встрепенулся я, – слушаю… О чем ты?

– Да о тебе. Надеюсь, у тебя теперь все в порядке с бумагами, и вообще…

– Понимаешь ли, – начал я… Но тут же умолк. И закурил. И добавил небрежно: – В общем, не беспокойся. Проблем нет никаких!