T - Страница 16

– А какие на ногах когти, – бормотала Аксинья. – Истинный лев…

– Ты бы прибралась, – сухо бросил Т.

– Аль не ндравлюсь? – обиженно спросила Аксинья. – А только что ндравилась…

Уже собирясь сказать ей что-то отрезвляющее, Т. поглядел на нее и осекся. В небесных доспехах юности и красоты Аксинья казалась древней богиней, вечной небожительницей, сошедшей на землю, чтобы соблазнять человеческих сынов и нести им смерть… Вокруг нее дрожала еле заметная радужная дымка, которая как бы подчеркивала ее неземную природу.

Впрочем, такой же еле видный ореол окружал и телегу, и даже помахивающую хвостом лошадь – видимо, влажный лесной воздух странным образом расщеплял косые солнечные лучи.

Аксинья лукаво улыбнулась, и Т. с ужасом понял, что хочет ее опять, и через минуту, когда это чувство вновь захлестнет его с головой, сопротивляться будет невозможно.

«Мне с этим не совладать, – подумал он. – Как сказано в Евангелии? Лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело было ввержено в геену… Истинно…»

Оторвав влажный лоб от березы, Т. качнулся, шагнул к телеге и, избегая глядеть на Аксинью, спросил:

– Слушай, я тут у тебя топор видел. Где он?

– Вот, – сказала Аксинья, кивнула на торчащую из сена рукоять и побледнела. – Да зачем тебе? Али задумал что?

Т., не отвечая, взял топор.

Аксинья вскрикнула, соскочила с телеги и побежала в лес. Она перемещалась легко и плавно, словно плыла – но двигалась при этом очень быстро. Вскоре ее уже нельзя было различить между стволов.

«Как хороша, – подумал Т., – и ловкая, захотел бы, не догнал. Вот только она вернется сейчас, я знаю. Нутром чую, грехом самим… И все заново… Так, значит, что? Рубить и не сомневаться…»

Он прижал указательный палец к серому борту телеги, поднял, примериваясь, топор, и вдруг увидел немыслимое.

Лошадь, только что тянувшаяся губами к траве, подняла морду, поглядела на него колдовским пурпурным глазом и отчетливо произнесла:

– Рубить не палец надо, барин.

Т. от неожиданности выронил топор.

– Что? – спросил он. – Что ты… Что вы сказали?

– А то, барин. Пальцы тут ни при чем, – повторила лошадь тихо, будто боясь, что услышит кто-то лишний. – Тут не палец рубить, тут малой печатью убелиться след. Усечь смердячую яцутку. Вот тогда ровно по греху одежка будет.

Сказав это, лошадь отвернула морду и стала дальше щипать траву.

– А ну повтори, – сказал Т. – Повтори, что ты сказала.

Но лошадь продолжала щипать траву, не обращая внимания на Т., и ему стало казаться, что все услышанное было просто галлюцинацией. Это подозрение быстро стало уверенностью – и даже непонятно сделалось, как он мог всерьез размышлять, говорила с ним лошадь или нет.

«Безумие, – подумал он. – Нельзя столько пить. Может, в гостинице подмешали в водку какую-то дрянь? Впрочем, совсем недавно я допускал, что на самом деле мертв и все происходящее суть загробное испытание души… Как, однако, скачут мысли. А ну скорей к Ариэлю. Там все выясним…»

Т. повернулся к лесу.

– Аксинья! – крикнул он. – Мне в гостиницу надо! Выходи!

– Не выйду, барин! – отозвалась Аксинья. – Вы топором зашибете.

– Да не трону я! Верно говорю!

– А чего топор взял?

Т. наморщился от идиотизма ситуации.

– Палец хотел рубить, – крикнул он. – Палец, не тебя!

– А зачем палец?

– От зла уберечься!

Аксинья некоторое время молчала – верно, думала.

– А че ты им делаешь, пальцем? – крикнула она наконец.

Т. почувствовал, что его лицо покрывается горячей краской стыда.

– Ты прямо как лошадь рассуждаешь! – крикнул он. – Дура!

– Чиво ж, – прокричала Аксинья в ответ, – мы Смольных институтов не кончали!

– Прекрати меня фраппировать!

– Будете ругать, еще дальше убегу, – раздался ответный крик.

Т. потерял терпение.

– Да выходи же, не бойся!

– Не, барин, сами езжайте, – отозвалась Аксинья. – Лучше я за телегой к гостинице приду, как у вас дурь пройдет.

Как ни погонял Т. лошадь, она плелась медленно и только после хорошего шлепка ненадолго переходила с шага на ленивую рысь. Каждый раз при этом она оглядывалась и пронзительно смотрела на него – словно намекая, что состоявшийся в лесу обмен мнениями о нравственных вопросах сделал неуместными и даже оскорбительными те перевозочно-гужевые отношения, в которые Т. назойливо пытается с ней вступить.

Впрочем, Т. было неловко и без этого.

«Оскорбил эту святую женщину, эту юную труженицу, – думал он, – плюнул ей в душу… Хотя непонятно, что именно ее так оттолкнуло. Совсем ведь не чувствую народной души, только притворяюсь. Нельзя так напиваться. До чего дошло – лошадь заговорила… И ведь не просто заговорила, она надо мной смеялась. И была совершенно права…»

– Конечно права, – сказала вдруг лошадь, оглядываясь. – Рубить палец, граф, это чистой воды кви про кво.

Т. похолодел.

«Вот, опять, – подумал он. – Сейчас отвернется и замолчит, как ни в чем не бывало…»

Но лошадь брела вперед, по-прежнему глядя на Т.

– Кви про кво? – переспросил Т. – Что это?

– Это когда одно принимают за другое, – ответила лошадь.

Никакой возможности считать разговор наваждением больше не осталось. Все происходило на самом деле.

– Признаться, я слаб в латыни, – сказал Т., стараясь сохранять самообладание. – В юности знал, а сейчас все забылось.

– «Кви» – это местоимение «кто», – объяснила лошадь, – а «кво» – его же архаическая форма, только в дательном падеже.

– Благодарю, – сказал Т. – Кажется, начинаю припоминать.

– Латынь здесь не важна, – продолжала лошадь. – Важна суть дела. Вы вспомнили Евангелие от Марка – так задумайтесь, о чем там на самом деле речь. Сначала надо трезво определить, какой именно из членов вас соблазняет: нога, рука, глаз, ухо… Апостол ничего не конкретизировал по той причине, что эллины были большие выдумщики по этой части. В некоторых апокрифах даже уточнялось, что перво-наперво следует задуматься, ваш ли собственный член вводит вас в соблазн. Может, его надо рубить кому-то другому…

Сказав это, лошадь подняла морду к небу и пронзительно заржала, отчего телега заходила ходуном, и вожжи чуть не выпали у Т. из рук. Вокруг опять замелькали странные радужные тени.

– Но в нашем случае все просто, – продолжала лошадь, поворачивая к Т. надменный профиль, – поэтому я посоветовала бы вам обратиться к опыту скопчества. Есть два варианта. Убелиться малой печатью, как я предложила с самого начала. Отделить яички, этого на первое время будет достаточно. За месяц все заживет. А можно сразу большую печать. Это сами понимаете что. Если вы не трус, рубите не задумываясь. А потом поедем искать проплеванный якимец.

– Чего искать?

– Якимец, – повторила лошадь, – это, по скопческой терминологии, свинцовый гвоздик из колеса, который в дырочке носят. Как убьете в себе нечистого, два месяца нельзя вынимать. Пока заживать будет.

– А почему проплеванный?

– Чтоб не загноилось.

Т. с отвращением сплюнул.

– Яцутки какие-то, якимцы, – пробормотал он, морщась, – придумают же такую мерзость. Ничего не понимаю…

– Да я потом подробно объясню, не бойтесь. Времени будет предостаточно. Главное не медлить – сейчас отличная минута, сердце полно решимости, а вокруг как раз никого нет! Не сомневайтесь, граф. Другого такого случая может не представиться очень долго!

Лошадь остановилась и уставилась на Т. горящими гипнотическими глазами. Т. слез с телеги, взял в руку топор и неуверенно положил ладонь на пряжку брючного ремня… Тут вдали зазвонили ко всенощной, и он пришел в себя.

«Так ведь действительно до членовредительства дойдет», – подумал он и сильно, до крови укусил себя за губу.

Радужные тени исчезли. Он понял, что с топором в руке стоит перед телегой на пустой вечерней дороге – собственно, тут он и стоял секунду назад, но только теперь полностью вернулся в настоящее. Т. перевел глаза на лошадь. Она всем своим видом старалась показать, что совершенно здесь ни при чем. Т. укусил себя за губу еще раз, и стало ясно, что лошадь вообще ничего не старается показать, а просто тянется губами к пучку травы.