Сын цирка - Страница 3

Дипе, маленькой смуглой девушке из сельской местности штата Махараштра, было, вероятно, лет восемнадцать, но доктору она показалась шестнадцатилетней; ее карлику-сыну Шиваджи было меньше двух. Мать продала Дипу в «Большой Голубой Нил», когда той исполнилось одиннадцать или двенадцать лет – то есть в возрасте, когда у матери был, что вполне возможно, соблазн продать ее в бордель. Дипа знала, что ей повезло быть проданной в цирк. Она была настолько тонкой, что «Голубой Нил» поначалу попытался обучить ее номеру «Женщина-змея» – то есть сделать «бескостной девушкой», «гуттаперчевой леди». Но, повзрослев, Дипа стала недостаточно гибкой для «бескостной девушки». Даже Вайнод высказал мнение, что Дипа старовата для обучения воздушной акробатике; большинство артистов с детства учатся летать на трапеции.

Жена карлика была если не «почти красивой», то, по крайней мере, хорошенькой с определенного расстояния; ее лоб был в отметинах от оспы, и у нее были признаки перенесенного рахита – выступающие лобные бугры и рахитические четки. (Эти утолщения на ребрах в местах соединения реберного хряща с костной частью ребра и впрямь похожи на четки.) Грудь у Дипы была столь маленькой, что выглядела плоской, как у мальчика, – тем не менее бедра были женственны. Отчасти благодаря тому, каким образом страховочная сеть совладала с ее весом, Дипа оказалась лежащей ничком – таз же ее торчал в направлении одинокой пустой, качающейся наверху трапеции.

По тому, как она упала и теперь лежала в страховочной сетке, Фаррух заключил, что у Дипы скорее проблемы с бедром, чем с шеей или спиной. Но пока кто-нибудь не взялся удерживать ее от копошения в сетке, доктор не осмеливался отправиться на помощь. Вайнод же немедленно вскарабкался на сетку, и тогда доктор велел ему зажать голову Дипы между колен и держать ее плечи. Только когда карлик зафиксировал ее в безопасном положении – так, чтобы Дипа не могла пошевелить ни шеей, ни спиной, ни даже подвигать плечами, – доктор Дарувалла осмелился направиться к ним.

Пока Вайнод залезал на сетку, и все то время, что он плотно держал голову жены между колен, и пока доктор Дарувалла сам карабкался в провисающую сетку и медленно и коряво прокладывал к ним свой путь, сетка так и продолжала раскачиваться, и пустая, свисавшая сверху трапеция тоже качалась, но в своем ритме.

Фаррух никогда прежде не бывал в страховочной сетке. С приметным брюшком, он был далеко не спортсменом даже пятнадцать лет назад; непрезентабельное влезание в сетку для воздушных акробатов стоило ему колоссальных усилий – двигало им лишь чувство благодарности за первые взятые образцы карликовой крови. Продвигаясь на карачках по проминающейся, раскачивающейся сетке к бедной Дипе, лежащей в тисках собственного мужа, доктор больше всего напоминал толстую настороженную мышь, пересекающую огромную паутину.

Панический страх Фарруха вывалиться из сетки, по крайней мере, отвлекал его от ропота цирковой аудитории; зрителям не терпелось, чтобы процесс спасения поскорее закончился. То, что громкоговоритель представил его беспокойной толпе, никак не помогло доктору приготовиться к трудности этого приключения. «А вот и доктор спешит на помощь!» – объявил в громкоговоритель инспектор манежа в мелодраматической попытке утихомирить толпу. Но сколько же времени ушло у доктора на то, чтобы добраться до упавшей акробатки! Далее под тяжестью Фарруха сеть просела еще больше – он был похож на громоздкого любовника, приближающегося к своей жертве, примявшей середину мягкой постели.

Затем сеть вдруг так глубоко провисла, что доктор Дарувалла потерял равновесие и неуклюже повалился вперед. Толстяк вонзил пальцы в ячейки сетки, а поскольку он снял сандалии, перед тем как забраться на сеть, то попытался также уцепиться пальцами ног (как клешнями) за ячейки сетки. Но несмотря на эту попытку замедлить инерцию собственного тела, когда доктор был лишь в шаге от того, чтобы наконец представить интерес для скучающей публики, сила тяжести взяла свое. Доктор Дарувалла воткнулся лбом в живот Дипы, обтянутый трико в блестках.

Шея и спина Дипы не были травмированы – доктор издалека верно диагностировал ее повреждение. Ее бедро было вывихнуто, и, упав на ее живот, Фаррух сделал ей больно. Доктор поцарапал лоб розовыми и красными, как пожарная машина, блестками, которыми выше ее таза была расшита звезда, а переносицей со всего размаха хрястнулся о лобковую кость Дипы.

В иных обстоятельствах такое столкновение могло бы стать сексуально захватывающим, но не для женщины с вывихом бедра (и с головой, плотно зажатой между колен карлика). Доктор же Дарувалла – несмотря на болевой шок Дипы и ее стоны – мог бы счесть это соприкосновение с лобком упавшей акробатки своим единственным внебрачным опытом. Фаррух никогда его не забудет.

Сюда он был вызван из рядов зрителей, чтобы помочь жене карлика в ее несчастье. И затем на глазах равнодушной публики доктор кончил тем, что врезался лицом в промежность раненой женщины. Так удивительно ли, что он не мог забыть ее или же те смешанные чувства, которые она вызывала в нем?

Даже сегодня, столько лет спустя, доктор в смущении испытывал приятный трепет, поскольку воспоминание об упругом животе воздушной гимнастки возбуждало его. Там, где тогда упокоилась его щека, Фаррух все еще осязал испарину ее бедер. И, слыша стоны Дипы, вскрикивающей от боли (пока доктор в неловкой возне пытался освободить ее от своего веса), он также слышал похрустывание своего носового хряща, поскольку лобковая кость Дипы не уступала по твердости ни локтю, ни лодыжке. И когда доктор Дарувалла вдохнул тот опасный аромат, он подумал, что наконец-то идентифицировал поразивший его запах секса, сравнимый разве что с земным смешением духа цветов и смерти.

Это там, в раскачивающейся сетке, Вайнод впервые и обвинил его.

– Все это происходит оттого, что вы хотеть крови карликов, – сказал карлик.

За пятнадцать лет таможня лишь дважды задерживала доктора Даруваллу; оба раза их внимание привлекли одноразовые подкожные иглы – около сотни штук. Доктор должен был объяснить разницу между шприцами, которые используются для инъекций, и вакуумными пробирками (вакутейнерами), которые используются для забора крови; в вакутейнерах ни стеклянные ампулы, ни пластиковые держатели игл не оснащены поршнем. Доктор не возил с собой шприцы для инъекций лекарств, он возил вакутейнеры для забора крови.

– У кого вы берете кровь? – спросил таможенник.

Ответить на этот вопрос было даже легче, чем объяснить проблему, которая в текущий момент предстала перед доктором.

Текущая проблема заключалась в том, что у доктора Даруваллы были нехорошие новости для знаменитого актера, неудобоваримо именуемого Инспектор Дхар. Не зная, насколько они огорчат Дхара, доктор робел и потому собирался сообщить кинозвезде плохие новости в общественном месте, прилюдно. Уравновешенность Инспектора Дхара на публике была известна; Фаррух чувствовал, что может положиться на самообладание актера. Никто в Бомбее не назвал бы частный клуб общественным местом, но доктор Дарувалла не видел разницы между частным и общим в свете назревшей критической ситуации.

В то утро, когда доктор Дарувалла явился в спортивный клуб «Дакворт», он подумал, что нет ничего особенного в том, чтобы увидеть высоко в небе над полем для гольфа стервятника; он не считал птицу смерти каким-то знаком, связанным с неприятными новостями, которые он нес. Клуб этот был в Махалакшми, недалеко от Малабар-Хилла; каждый в Бомбее знает, чем Малабар-Хилл привлекателен для стервятников. Когда в Башнях Молчания выкладывали труп, стервятники – с расстояния не менее тридцати миль от Бомбея – могли учуять дух созревающих останков.

Фаррух был знаком с Дунгарвади. Так называемые Башни Молчания представляют собой семь огромных пирамид из камней на Малабар-Хилле, где парсы выкладывают трупы своих умерших, чтобы их объели подчистую падальщики. Доктор Дарувалла тоже был парсом – родом из персов-зороастрийцев, которые пришли в Индию в седьмом и восьмом веках, спасаясь от преследования мусульман. Однако отец Фарруха был таким страшным и непримиримым атеистом, что доктор никогда не исповедовал зороастризм. И обращение Фарруха в христианство несомненно убило бы его отца-безбожника, если бы тот уже не умер. Доктор был обращен только в возрасте около сорока.