Сын цирка - Страница 14

Фаррух почувствовал какую-то смутную аналогию между своим сотворенным Инспектором Дхаром и игрой мистера Лала в гольф, и эта нежелательная связь пришла ему на ум по причине странного, неприятного запаха. Запах был не столь сильный, как если бы поблизости кто-то испражнялся, скорее, он напоминал что-то более знакомое и в то же время неуловимое – может, разлагающуюся на солнце кучу мусора или забитый нечистотами водосток, откуда несло духом мертвых цветов и человеческой мочи.

Так оно или нет, смысл аналогии между летальным пристрастием мистера Лала к гольфу и сценариями доктора Даруваллы был прост: считалось, что фильмы с Инспектором Дхаром не имели никаких художественных достоинств, но написание сценариев к ним стоило доктору Дарувалле немалого труда; для большинства зрителей образ персонажа в исполнении Инспектора Дхара был аляповат и неубедителен, многих он даже возмущал и оскорблял, а ведь доктор создал Дхара от чистого сердца; и хрупкая самооценка Фарруха опиралась как на осознание себя писателем инкогнито, так и на его репутацию выдающегося хирурга, пусть даже он был всего лишь киносценаристом и, что еще хуже, пусть даже его могли отнести к бессовестным рвачам, проституирующим ради денег, отчего он даже не мог поставить свое имя на своих творениях. Вполне понятно, что, поскольку актер, играющий Инспектора Дхара, сам стал (в глазах зрителей) тем самым персонажем, которого он изображал, авторство киносценариев было приписано Дхару. Фарруху же приносил радость сам акт сочинения киносценариев; однако, несмотря на его собственное удовольствие от такого ремесла, результат подвергался осмеянию и поношению.

В последнее время в свете того, что Инспектору Дхару стали грозить расправой, доктор Дарувалла даже решил остановиться; он намеревался выяснить, как актер отреагирует на это соображение. Если я остановлюсь, размышлял Фаррух, чем будет заниматься Дхар? Если я остановлюсь, чем я сам буду заниматься? – также вопрошал он, поскольку давно подозревал, что Дхар не стал бы возражать против идеи выйти из бизнес-роли Дхара – особенно теперь. Страдать от словесных оскорблений «Таймс оф Индиа» – это одно дело, а угроза смертельной расправы – это что-то совсем другое.

А теперь эта нежелательная ассоциация с гольфом мистера Лала, эта явная вонь от разлагающейся под солнцем помойки, этот древний запах засорившегося стока нечистот – или кто-то помочился в бугенвиллеях? Эти мысли были крайне нежелательны. Доктор вдруг увидел себя бедным обреченным мистером Лалом; он подумал, что из него такой же плохой и настырный писатель, какой из мистера Лала гольфист. Например, он только что написал еще один киносценарий; и уже готов окончательный монтаж картины. Так совпало, что новый фильм будет выпущен незадолго до прибытия в Бомбей близнеца Дхара или сразу после этого. Сам Дхар сейчас болтался без дела – по контракту он должен был дать лишь несколько интервью и фотосессий для раскрутки новой киноленты. (Этот вынужденный контакт с кинопрессой никогда не был настолько минимальным, чтобы устроить Дхара.) Кроме того, были все основания полагать, что новый фильм доставит столько же неприятностей, как и предыдущий. Так что самое время остановиться, пока я не начал следующий, размышлял доктор Дарувалла.

Но как он мог остановиться? Именно это он и любил. И как он мог надеяться исправить ситуацию? Фаррух и так делал все, что мог, – как бедный мистер Лал, безнадежно возвращавшийся к девятому грину. Каждый раз во все стороны будут разлетаться цветы, а мячик для гольфа будет оставаться более или менее безучастным; каждый раз он будет утопать в бугенвиллеях, яростно лупя по маленькому белому шарику. Пока однажды сюда не начнут спускаться падальщики.

Был только один выбор: или бить по мячу, а не по цветам, или прекратить игру. Доктор Дарувалла понимал это, однако он не мог решить – так же, как не мог заставить себя сообщить Инспектору Дхару неприятные вести. В конце концов, думал доктор, как я могу надеяться быть лучше того, кто я есть на самом деле? И как я могу остановиться, когда именно это и есть мое дело?

Чтобы успокоиться, он подумал о цирке. Как ребенок, который гордится тем, что помнит наизусть имена оленей Санта-Клауса или семи гномов, Фаррух проверял себя, вспоминая имена львов из «Большого Королевского цирка»: Рем, Раджа, Визирь, Мама, Бриллиант, Шенкер, Корона, Макс, Хондо, Хайнес[9], Лилли Мол, Лео и Текс. Знал он и львят – Зита, Гита, Джули, Деви, Бим и Люси. Львы были наиболее опасны между первой и второй кормежкой. От жирного мяса лапы их становились скользкими; пока они расхаживали в своих клетках в ожидании второй порции, они часто поскальзывались и падали на пол или же пытались протиснуться между прутьями клетки. После второй кормежки они успокаивались и вылизывали жир со своих лап. Со львами можно было рассчитывать на что-то определенное. Они всегда были самими собой. Львы не старались быть тем, кем они быть не могли, размышлял доктор Дарувалла, в отличие от него, который настаивал на том, чтобы быть писателем, равно как и быть индийцем!

За пятнадцать лет доктор так и не нашел генетического маркера ахондропластической карликовости; никто его об этом и не просил. Но он продолжал поиски. Проект исследования крови карликов еще не умер; Фаррух не позволит ему умереть – хотя бы пока.

Когда Дарувалле было уже далеко за пятьдесят, яркие детали его обращения в христианство полностью исчезли из его разговоров; как будто он постепенно становился необращенным. Но пятнадцать лет назад, когда доктор ехал к цирку в парке Кросс-Майдан, чтобы разобраться в травмах, полученных карликом, вера Фарруха была еще достаточно свежа, чтобы поделиться ее чудодейственными особенностями с Вайнодом. Если карлик действительно умирал, то доктор был по крайней мере слегка умиротворен воспоминаниями об их дискуссии на тему религии – поскольку Вайнод был всерьез религиозным человеком. В последующие годы вера Фарруха будет не столь всерьез умиротворять его, и однажды он начнет избегать любых религиозных дискурсов с Вайнодом. Со временем карлик поразит доктора своим подвижничеством на почве веры.

Но пока доктор был в пути, чтобы узнать, какое несчастье свалилось на голову карлика в «Большом Голубом Ниле», он обнаружил, что ему греет душу тема параллелей между индуизмом в интерпретации явно экзальтированного Вайнода и христианством в понимании доктора Даруваллы.

– У нас тоже есть своя Святая Троица! – воскликнул карлик.

– Брахма, Шива, Вишну – это вы имеете в виду? – спросил доктор.

– Все творение есть в руках трех богов, – сказал Вайнод. – Первый – это Брахма, бог созидания, ему есть только один храм в Индия. Второй – это Вишну, бог сохранения или существования. Третий – Шива, бог перемен.

– Перемен? – спросил Фаррух. – Я полагал, что Шива был разрушителем – богом разрушения.

– Почему все так говорить? – воскликнул карлик. – Все творение циклично, и ничто не имеет конца. Я предпочитать думать, что Шива – бог перемен. Иногда смерть – это тоже перемена.

– Понятно, – сказал доктор Дарувалла. – Это позитивный взгляд на нее.

– Вот наша Троица, – продолжал карлик. – Созидание, Сохранение, Перемена.

– Я все-таки не понимаю эти женские формы, – храбро признался Фаррух.

– Силу богов представлять женщины, – пояснил карлик. – Дурга – это женская форма Шивы, она богиня смерти и разрушения.

– Но вы только что сказали, что Шива – бог перемен, – вставил доктор.

– Его женская форма, Дурга, богиня смерти и разрушения, – повторил карлик.

– Понятно, – ответил доктор. Похоже, что лучше всего было сказать именно так.

– Дурга заботится о меня, и я молюсь ей, – добавил карлик.

– Богиня смерти и разрушения заботится о вас? – спросил Фаррух.

– Она всегда меня защищать, – настаивал карлик.

– Понятно, – сказал доктор Дарувалла, подумав, что пребывание под защитой богини смерти и разрушения обусловлено колесом кармы.