Свободен (СИ) - Страница 37

— Так значит, в чемодане действительно были доски? Не зря мне показался деревянный стук? — отдаю я свою недоеденную сосиску своему Рыжему Плодожорке.

— Прошу не обзывать ругательно образцы продукции, нет, произведения искусства досками, — делано оскорбляется Валентин. И назидательно поднимает палец. — Европейский стандарт качества, между прочим. Не просто разделочная доска — экологически чистый бук, цельная древесина, восемь степеней обработки.

— В общем, если коротко, — поясняет мне Артём, пока Елизавета Марковна всецело завладевает вниманием Валентайна, а мы идём за новой порцией пива и сосисок. — У отца Ворона было небольшое мебельное производство, но что-то загибалось. А Валька хоть по образованию и юрист, изучил рынок, нашёл по дешёвке станки, закупил большую партию леса и запустил столярный цех, где начал делать всякие скалки, доски, лопатки. И вот кажется, ерунда, а у него пошло. Сначала, конечно, слабенько. Но это ж Валька. Он делает или хорошо, или никак. И он руки не опустил, снова изучил досконально вопрос и поехал на какую-то выставку, где был один известный на нужном ему рынке француз. Подготовил презентацию на свой товар на французском языке. И после конференции, где тот выступал, буквально всучил ему свои файлики.

— Француз впечатлился?

— Ещё как! — подаёт он мне шпажки с сосисками, а сам напирает в руки банки с пивом. — Француз был в обмороке от счастья, когда увидел родную речь. Причём сам он хорошо говорит по-русски, но как истинного француза его подкупило внимание к деталям.

— Но они сделали первый заказ только где-то через год. Во французской кухне есть такие лопаточки, раклет, от французского «racier» — скрести. Они одинаковые, но их шесть штук в наборе, — рассказывает уже сам Валька, когда мы открывает по второй банке пива. — Их больше практически нигде не используют, только во Франции. И вот они заказали нам первую партию в несколько десятков тысяч штук. Мы обрадовались, тем более они маленькие, как раз удобно из обрезков, которые больше ни на что не годятся. А в итоге оказалось, что эти тысячи надо ещё умножить на шесть.

— Значит, вы теперь, выходите на китайский рынок? — подводит итог его рассказам Елизавета Марковна.

— Уже вышли, — гордо и довольно выдыхает Валентин. — Танк, дай пожму твою мужественную руку, — протягивает он щуплую ладонь через стол. — Ты был охрененно крут!

— Валя, можешь меня не рекламировать, — улыбается Артемий, демонстративно сжав покрепче своей пятернёй ту куриную лапку. — Здесь все про меня всё и так знают, какой я шикарный.

— Нет, ну что ты, честное слово. Я, можно сказать с благими намерениями. В общем, я надеюсь, мы ещё это отметим до отъезда. А пока, — поднимает он банку с пивом. — За нас, шикарных мужиков, что всё делают только ради вас, прекрасных дам!

И сидя в бассейне с рыбками, смеясь и повизгивая, потому что это нереально щекотно, как они щиплются. И качаясь на мягком диванчике с балдахином в ожидании такси. И глядя на мелькающие за окном пейзажи, когда мы возвращаемся домой… нет людей на свете счастливее, чем я и моё Бородатое Мяучило.

— Ты что из фруктов будешь или купить на свой вкус? — спрашиваю я его, когда такси с Валькой отъезжает.

— Купи всё, что захочешь, — ненавязчиво засовывает он мне в карман деньги, подтягивая к себе за шлёвки и целуя.

И я даже точно знаю, что хочу: где-то я тут недалеко, в «Старбаксе» видела витрину с пирожными.

В итоге «Старбакс» оказывается несколько дальше, чем я запомнила, но я иду именно туда, пока Елизавета Марковна, как опытный боец китайского рынка, отправляется торговаться во фруктовую лавку.

Зажав в руках упаковку со стаканами кофе и пакет со «сладеньким», я перебегаю улицу наискосок к гостинице… и застываю как вкопанная у огромной секвойи, что растёт между входом в наш отель и входом в супермаркет, услышав его голос.

Нет, даже не голос, тон. Тот самый тон, которым мой Артемий Недовольный как- то говорил по телефону.

— Да, конечно, ты просто проезжала мимо, — вижу я его разведённые в сторону руки, позорно прячась за огромным стволом. — Здесь же одна дорога.

— Одна, мой дорогой, — отвечает ему голос той, что стоит перед ним. — Потому что ты так и не нашёл времени заехать. И ты напрасно злишься.

— Ты знаешь, я бы не злился, если бы ты не приехала сюда за мной.

— Ты несправедлив. Я приехала задолго до тебя, — она усмехается, но из-за его могучей фигуры, осторожно выглянув, я вижу только широкие поля шляпы и край длинного лёгкого платья в пол.

Женщины, что умеют носить шляпы — это всегда была моя личная боль. Высший пилотаж, фигуры которого мне никогда не исполнить. А эта ещё стройна, изысканно одета и судя по голосу, в возрасте. Но хуже всего не это, а то как нервно, тревожно оглядывается мой Опять Босс, словно боится того, что я сейчас вот-вот выйду.

Уж не знаю откуда во мне этот страх. Видимо, долгая роль любовницы, вечная привычка оборачиваться, бояться быть узнанной, застуканной, пойманной с поличным сформировала во мне этот рефлекс — бежать. Но это первое, что мне приходит в голову: искать пути к отступлению. Не создавать ему никаких сложностей и неприятностей. Не нарываться ни на какой конфликт. Я понятия не имею кто эта женщина. Я и знать не хочу почему он таким тоном с ней говорит. И не хочу в это лезть, если ему моё присутствие в этот момент неприятно.

— Ты прекрасно знала, когда приеду я. И даже не пытайся меня убедить, что это вышло случайно.

— Мальчик мой, — мне физически плохо от этого «мальчик». И от руки, что любя, заботливо поправляет на нём одежду. Я вижу в пяти шагах эскалатор — спуск вниз в супермаркет. Я знаю второй выход, где из магазина можно попасть прямо в гостиницу. — Мы так редко видимся в последнее время. Я просто не могла упустить такую возможность.

Я делаю первый шаг из пяти, пятясь как рак…

— Ланочка! — …и упираюсь в вездесущую Елизавету Марковну, ковыряющуюся в пакете. — А ты мангустины любишь? А то я что-то взять взяла и засомневалась. А ты чего здесь стоишь? — поднимает она голову, а потом выворачивает за проклятую секвойю… и охает. — Какие люди! Майечка, девочка моя! — кидается она обниматься с незнакомкой.

— Господи, ну наконец-то! — всплёскивает руками тот, что увидел меня. — Я уже стал волноваться. Где ты была? — подтянув к себе за шею, целует он меня в лоб и прижимается губами. А потом разворачивается, увлекая за руку. — Ма-ам! Это Лана.

«Ма-ам?» — моргаю я глазами, разглядывая красивую ухоженную женщину. И нахожу всё: его глаза, его крутой лоб. Да что там, теперь я даже знаю, как без бороды выглядит его подбородок. Возможно, он чуть потвёрже маминого, но улыбка у него точно её.

— Лана Танкова, — лыбится он, так меня и не отпуская.

— Что, серьёзно? — ползут на лоб мамины глаза, одновременно испуганно обшаривая наши руки в поисках колец.

— Ой, да не слушай ты его, — выводит её из ступора Елизавета Марковна. — Однофамильцы они, — и грозит пальцем. — Доведёшь ещё мать до инфаркта.

— Да она вроде бодрячком, — лыбится Артём и поворачивается ко мне, глупо и безнадёжно по-идиотски моргающей. — Чуть не забыл. Майя Витальевна.

— Очень приятно, — киваю я.

— Тёма, продукты у девушки забери, — улыбается она. — Взаимно, Ланочка. Взаимно.

Но тут снова вмешивается Елизавета Марковна, предлагая свои услуги по переноске тяжестей. И явно намеренно увлекает Тёмину маму в фойе, унося и кофе, и пирожные, провожаемые голодным Тёмкиным взглядом.

— Пойдём, пойдём, пусть они идут обедать, а я покажу тебе…

И я не слышу, что там она покажет. Но точно знаю о чём они буду сейчас говорить.

— Майя Витальевна? — стучу я пальцами по столу, пока он делает в кафе заказ, смирившись с тем, что кофе мы будем пить холодным. — Откуда я знаю это имя?

— Про неё всё время говорят Ирин Михална с Ингой. Она же владелица компании «Майя-Тур».

— Той самой, которой мы сюда прилетели? — видимо, навеки выпученные глаза — это именно то, что я точно привезу с Хайнаня.