Свободен (СИ) - Страница 35

— Та-дам! — и торжественно вручаю ему свои крошечные стринги пролетарского цвета.

— Это всё мне? — восторженно поднимает он труселя, как ослик Иа подаренный Пятачком лопнувший воздушный шарик.

— Тебе! — радостно киваю я.

— Спасибо! — с невинным лицом, недолго думая, делает он с их помощью на затылке хвост.

От смеха я даже говорить не могу, просто падаю лицом на колени и протягиваю ему бутерброд, сделанный мной из двух кусочков нашего с ним «самолётного» хлеба и китайской колбасной нарезки, купленной в супермаркете.

— А-а-а! — протягивает он дрожащие руки, когда я поднимаю голову. — Моя прелесть! Хлебушек! Настоящий!

— И это тоже тебе, — во второй руке протягиваю ему шоколадку. Тоже нашу, привезённую с «большой земли».

— А-а-а! — повторяет он свой дрожащий жест и схватив прижимает плитку к груди.

— Сладенькое!

— Всё тебе, — смеюсь я.

— Спасибо, невозможная моя, — подаёт он мне бокал, тянет губы и сам весь тянется, пока не получает поцелуй.

И мы пьём вино, закусываем фруктами, дурачимся и просто наслаждаемся этим общением, словно насквозь пропитываясь друг другом. Он настолько мой, что больше просто невозможно. Я настолько его, словно меня создали по заказу только для него.

Накинув халат и облокотившись на перила, он курит на балконе, прижав меня к себе. А я жадно ловлю запах табака, которым он на меня не дышит, жмусь к его голому животу и тихо-тихо, чтобы никто не слышал, умираю от счастья.

— Откуда у тебя эти фрукты? — забравшись обратно в постель, мы смотрим какую- то китайскую дораму. Мой Рыжий Котяра, сытый и довольный, лежит на животе лицом к телевизору, подливает вино, кормит меня с пластиковой вилки нарезанными фруктами и ржёт над сериалом. А я, отказавшись от его услуг переводчика, просто умиляюсь какие хорошенькие там мальчики-китайчики. И девочки, все нежные, белокожие, хрупкие, гибкие и… улыбчивые.

— Фрукты? Тёть Лиза, наверно, принесла, — пачкает он мои губы кусочком манго, когда я не открываю рот, а потом облизывает. — Она за мной присматривает, прикармливает.

— Тёть Лиза?! — мычу я, пока он там увлекается, не давая мне ответить.

— Ага, — легонько прикусывает он мою губу, слегка оттягивает и позволяет ей выскользнуть, затейник. — Неужели эта партизанка тебе ещё не призналась?

— Елизавета Марковна — твоя тётка? — сажусь я, когда он, наоборот, заваливается на спину.

— Не совсем моя, — опирается он на локоть. — Она тётка отца. То есть мне по сути двоюродная бабушка. Но я её с детства как привык звать тёть Лиза, так и зову.

Я хлопаю глазами, не зная, что сказать. И от глупых вопросов меня спасает кусочек ананаса, которым этот Внучатый Племянник со мной делится, откусив половину.

— Она, кстати, по сути стоит у истоков компании отца, — ловит он вилкой очередной скользкий кусок манго, гоняя по тарелке, пока я усиленно пережёвываю несладкий, невкусный и жёсткий ананас. Не сезон на них что ли. — Она пол жизни проработала на ХимФармЗаводе, на базе которого и основали «ЭйБиФарм». Когда в девяностые завод стали распродавать по частям, тёть Лиза помогла отцу его выкупить, а затем сама возглавила производство. Мировая тётка, — таки подцепляет он манго, и, глянув на мои упрямо сжатые губы, отправляет в свой рот.

— А дети у неё есть?

— Есть, сын, дочь, четыре внука. Но муж умер, дети разъехались все, кто куда по заграницам, а она вот осталась.

— И с тобой нянчится? — улыбаюсь я. Ясно теперь откуда эта «семейственность» лёгкость и забота в их отношениях.

И хоть я немного неприятно удивлена, и снова возникло это гаденькое чувство, словно меня заманили на Хайнань как в ловушку. Но на самом деле я всегда такая

— нелюбопытная. Не обсуждаю свежие сплетни в курилках, не лезу в соцсети в поисках инфы, не интересуюсь ничьим прошлым, не вижу очевидного, как с тем Корякиным, и не задаю лишних вопросов, как после того телефонного разговора, хотя полночи ворочалась и изводила себя муками ревности.

Но раз уж он сам подселил ко мне агента тайной разведки, грех не пытать теперь эту шпионку в поисках истины об Артемии Крышесносном, таинственном и загадочном.

Я сбегаю от него спящего в четыре утра. И он, конечно, ни за что не хочет меня отпускать, тянет к себе даже сквозь сон. И я, конечно, не хочу уходить. Но надо. Ему выспаться, доспать полноценно, хоть эти несколько часов. А мне в туалет. Не готова я ещё наполнять его люкс совсем неромантичными звуками и запахами своего тела.

— У тебя завтра тяжёлый день, — снимаю я с его волос свои трусы и целую. — Увидимся. Не скучай!

Утром в своей постели я просыпаюсь от знакомого щелчка двери — неугомонная старушка с утра пораньше побежала на море. А я, потянувшись, неожиданно натыкаюсь на конверт под своей подушкой.

И застываю сидя с листком в руках, скользя глазами по строкам.

«Я знаю, ты ещё спишь. И я не хочу тебя будить. Но не могу молчать.

Я люблю тебя (это ты знаешь). Но ты даже не представляешь себе насколько. Ты — мои облака. Переменчивые, каждый день разные, но всегда остающиеся облаками. Ты — песок. Иногда зыбучий и опасный. Иногда мокрый и податливый. А иногда знойный, раскалённый, испепеляющий. Ты — моя хроническая ангина. Я болен тобой, но ни за что не хочу излечиваться. Ты — всё, чего я касаюсь, чем дышу, что вижу перед собой. Мой свет и тьма. Моя сила и слабость. Моя мечта и вдохновенье. Моя, моя, моя…

Я люблю тебя! (нет, этого ты ещё не знаешь). Потому что не знаешь, как давно я тебя люблю…»

Он не поставил подпись, но я же узнаю её с зарытыми глазами, эту «узость форм», «угловатость» и «особую резкость прописных «б».

«Нет, мы не выплывем, мы захлебнёмся к чёрту в наших чувствах», — закрываю я глаза, не в силах сдержать слёз. Не в силах справится со страхом, вдруг сдавившим грудь, что не бывает, просто не может быть всё настолько хорошо. Что- нибудь случится. Что-нибудь обязательно случится. Нам помешают. Нас разлучат. Нам позавидуют какие-нибудь злые боги, жадные люди, дрянные раковые клетки, стихийное бедствие или Его Величество Несчастный Случай. И может всё это глупости, но сейчас это сильнее меня — ощущение неотвратимой беды.

Наверно, таким беспричинным леденящим душу страхом по-настоящему накрывает, когда впервые осознаёшь: мне есть что терять. Я не смогу без него. Просто не смогу. Какая к чёрту работа, деньги, квартира. Я брошу ради него сотни работ. Это такая ерунда. Я пойду за ним босиком по битому стеклу. Я вычерпаю море, если понадобится. Развею сушу. Убью. Украду. Умру. Чтобы воскреснуть и снова быть с ним.

«Нет, я не знаю, Тём, как давно ты любишь меня, — вытираю я слёзы. — Но я знаю, как давно люблю тебя я». С сотворения мира. Когда первая кистепёрая рыба выползла на сушу — это была я. И я выползла в поисках тебя. Когда первая ДНК скрутилась в дугу — это тоже была я. И это ради тебя. И когда Ева накормила невинного Адама яблоками — это всё я. И заметь, уже тогда ты любил сладкое.

Глубоко выдохнув и оставив на казённой бумаге отеля поцелуй, я вкладываю его письмо обратно в конверт.

«А знаешь, я не буду бояться. Потому что, если не будет тебя, меня же тоже не будет. Вот и всё».

— Ланочка! — всплёскивает руками опешившая Елизавета Марковна. — Опять поссорились?

— Нет, — уверенно качаю я головой и хитро улыбаюсь. — Нас нельзя поссорить. Нет ничего, что сейчас я не смогла бы ему простить. Разве только то, что он не рассказал мне про свою тётку.

— А я стою у ресторана. И замуж поздно. И сдохнуть рано, — поёт эта неугомонная старушка, сидя в мелком каменном бассейне с горячей водой, покачивая ногой.

И я даже рада что в «Китайские термы» мы поехали с ней вдвоём, а Артемий Деловой с утра пораньше уехал на очередную встречу. Очень важную, решающую и последнюю, как он обещал.

— Даже не знаю, каким он был в детстве, — пожимает Елизавета Марковна плечами, отвечая на мой вопрос. — Как все. Обычный пацан. Я видела его в основном летом. А летом они, знаешь, какие? Все сорванцы. То в гараж чей-нибудь залезут. То в стекловате изваляются. То грязной вишни объедятся.