Свободен (СИ) - Страница 30

— Лети! — подхватив за бёдра, поднимает он меня над ограждением, а потом сажает на плечо и кружится, кружится вместе со мной.

— Ле-чу-у! — поднимаю я руки ещё выше и закидываю голову.

Дух захватывает, какая красота! Какой простор! Высота!

Так и парила бы. Но пора и честь знать, парень-то не железный. Опираюсь на его протянутые ладони, чтобы спрыгнуть вниз. Хватаюсь за шею и оказываюсь… в его объятиях.

И вдруг понимаю, где моя настоящая покорённая высота — в его глазах. Где головокружительность неба — в наших взглядах, что соединяют и море, и облака. И что может быть лучше, красивее, невероятнее всего этого? Только одно. Его самый первый. Самый настоящий. Самый долгожданный поцелуй.

Мама! Ма. Ма. Ой, мамочка!

Знаете, на что похож плохой поцелуй? На еду. Тебя облизывают, посасывают, покусывают. Причмокивают. Сминают как десерт, терзают губы. И всё время норовят проглотить.

А на что — хороший? Для меня — на отличную тренировку. Когда дрожание мышц, подгибающиеся колени, слабость во всём теле, а ты безмерно, безмятежно, непростительно счастлив. И никакой физиологии. Губы, зубы, щетина, язык — есть они? где они? — не замечаешь.

А его поцелуй… Обхватив его за плечи, прижавшись животом к его животу, я чувствую себя как на исповеди. Потому что его словно нет. Он растворился. В моих грехах — безгрешный, бесплотный. В моих желаниях — откровенных, тягучих. В моих мечтах — блаженных и чистосердечных.

Целебным ядом, первым причастием, молодым вином вливается в душу и остаётся там. И это уже не повернуть вспять.

Стирая отпечатки сотен других поцелуев. Прощая мне все мои грехи. Обновлённую, дикую, жадную он возвращает меня мне… и разрывает эту связь.

— Тихо, тихо. Не падай, — подхватывает меня, когда, запрокинув голову, я откровенно повисаю у него на руках. Когда он сам едва справляется с дыханием. С биением сердца, что рвётся наружу из его груди.

— А можно ещё? — упираюсь я лбом туда, где бешено колотится его сердце.

— Борода не мешала? — улыбается он и целует меня в макушку.

— Я не прошу, я требую. Ещё! — задираю я голову.

— Сколько угодно, моя ненасытная, — шепчет он, — но мы не одни.

Чёрт! Любопытные китайцы, оказывается, прорвали ограждение. И хоть вежливо толпятся поодаль и делают вид, что фотографируют окрестности, улыбаются, глядя на нас, широко и загадочно.

«Чье-чье-ния-тая», — прозвучало для меня его обращение на птичьем языке, на что добродушные местные самаритяне разулыбались ещё больше, кивая нам. А один даже протянул ему телефон. Вернул. Его телефон, между прочим.

— Дай-ка догадаюсь, — оборачиваюсь я, когда мы выходим с обзорной площадки на основную стеклянную трассу. — Ты сказал, что твоя жена первый раз на Хайнане?

— Я сказал спасибо, что дали нам побыть эти несколько минут вдвоём, — ложится его рука на мою талию и подтягивает к себе.

И не знаю, как он, а я бы, пожалуй, не отказалась и от пары часов. Вдвоём.

«Или даже дней», — кошусь я на него, прикидывая, что его-то силушки хватит, а вот я такой марафон выдержу? А ещё судорожно подсчитываю: а сколько всего нам здесь осталось? И сердце замирает: пять дней. Боже, каких-то пять дней! А я ещё хожу на этот дурацкий массаж. А он на свои встречи непонятно с кем.

— А телефон?!

— Ты знаешь, что у каждого приличного китайской семьи должен быть альбом со свадебными фотографиями? — показывает он на арку, где как раз замерла пара в свадебном наряде, и перед ними присел на одно колено фотограф с профессиональным фотоаппаратом. — И они скорее всего поженились давным- давно, но красивая фотосессия — это святое. Как и памятный альбом.

— И к чему ты клонишь? — заглядываю я в его невинное как у младенца лицо.

— Зачем нам постановочные фото, когда можно сделать настоящие, — улыбается он в свою бороду.

И нет, не этот его «тонкий» намёк на некие толстые обстоятельства, заставляет меня задохнуться застрявшим где-то в лёгких воздухом. Не сияющие, просто чумовые, влюблённые его глаза. Не моё невыносимое желание снова упасть в это небо — бездонное небо его поцелуя. А моя полная, просто-таки пусковая, торпедная готовность сказать ему «Да!». А я согласна, чёрт побери! Ты только позови.

Но вместо «замуж» он тянет меня вниз, где, отбившись от группы, после солнца, жарящего вовсю на открытом пространстве моста, мы в одиночестве погружаемся в прохладу тропического леса.

— Тём, а что за встречи у тебя здесь? — спрашиваю я его, отстав на пару каменных ступенек.

— Будешь? — протягивает он только что открытую бутылку воды. И продолжает, пока я жадно глотаю воду: — На самом деле это встречи не мои. Компания моего друга. Он их организовал. А я только вложил деньги в его предприятие и нужен им здесь в качестве переводчика.

— А друга зовут Захар? — отдаю я ему бутылку.

— Нет, — делает он пару глотков. Убирает воду в небольшую спортивную сумку на длинном ремне, висящую у него на боку. — Но ты уже второй раз спрашиваешь о Захаре. Вас познакомить?

— У меня чувство, что мы знакомы, но я никак не могу его вспомнить, — подхожу я к краю своей ступеньки.

— Думаешь, я могу тебе с этим помочь? — подходит он к середине своей. Мы оказываемся почти одного роста. И он смотрит так, что меня пробирает до кончиков волос, до дрожи, до спазма за грудиной. От одного его взгляда пробирает так, что будь сейчас рядом со мной какой-нибудь юрист с документами, я бы не глядя подписала собственный смертный приговор, лишь бы мой Самурай не передумал.

Но он, кажется, и не собирается.

Хотя смертный приговор я себе всё же подписала.

— Не знаю, — зачем-то ещё отвечаю я, до того, как они встречаются…

… мои руки — с ремнём на его талии, мягкой тканью футболки, голой горячей спиной, по которой скользят вверх, вверх, вверх.

Его руки — с моими плечами, спутанными волосами, шеей, на которой одна из них замирает, а вторая двигается вниз, вниз, вниз.

И наши губы — друг с другом, нежно собирая оставшиеся капли воды, и вовлекая друг друга в этот головокружительный откровенный опасный танец.

И я погибаю. Безвозвратно, бесследно, окончательно, трагически погибаю.

Задыхаюсь от его близости. От этих неистовых объятий. От стука его сердца, что рвётся из груди. Меня шатает в мареве его тестостерона. Качает от его осязаемого, плотного, как дождевая завеса, желания. И туманит сознание моим собственным бешенством матки, которая не только думает за меня. Они явно сейчас договорятся с его гульфиком раньше нас.

— Артём! — заглатываю я воздух и не прошу, посылаю сигнал бедствия, который он безошибочно пеленгует.

— Прости, — ослабляет свою железную хватку. И так же тщетно пытается вести переговоры со своими могучими рефлексами, что встали между нами. — Это почти невозможно контролировать, — шумно дышит он, прислоняясь лбом к моему лбу.

— Не извиняйся. Я чувствую то же самое, — выдыхаю я.

— Прости, что слегка перегрел. И так не вовремя, — передёргивается он от пробежавшей дрожи. И едва сдерживается, обдавая горячим дыханием шею, чтобы не впиться в неё поцелуем. И не вдыхает, жадно глотает запах моей кожи, тела, волос. Подавив стон. Проглотив мат. Засунув куда подальше рвущиеся на волю инстинкты. — Но я справлюсь.

— Не усугубляй. А то я не справлюсь, — выгибаюсь, уклоняюсь я. Но так только хуже. Потому что больше, чем его руки, сильнее, чем вот этот хвостик в его волосах, я уже люблю когда он прижимает меня животом к животу. К той его части ниже пупка, где нет и не должно быть никаких кубиков пресса, а уходит вниз, в неизведанное, узкая дорожка волос. И где сейчас я чувствую складку футболки, пряжку ремня, и по-прежнему выпуклость… видимо, бегунка молнии. Основательного такого бегунка. — Артём!

— Уже. Почти, — вздыхает он мой запах, словно делает последний глоток воздуха перед долгим заплывом. — Ты сводишь меня с ума.

— И это до крайности взаимно, — целую я его в висок, взъерошиваю на затылке волосы и дёргаю за хвостик. — Но нас, наверное, ждут.