Свободен (СИ) - Страница 28

Сев на ступеньку рядом, где он надевает туфли, а я убираю песок из своих босоножек, и сильно подозреваю, что Светочка и не догадывается, что он в курсе. Поэтому и был у неё такой шок, когда она узнала, что Танков сын Елизарова. А если она ещё и с его другом «того», то зря я сразу потянула повешенный ярлычок на себя. Тут случай, когда почётное звание «шлюха» получено заслуженно и является призванием. Я с таким успехом и рядом никогда не стояла.

— Скажи, а здесь есть где-нибудь туалет? — поднимаю я оставленный на ступеньках букет.

— Да, конечно. Везде, — оглядывается по сторонам Тёмушка и показывает. — Кажется, там.

Практически за руку доводит до скромной двери, которую я сама за аркой, увитой каким-то диким плющом, никогда бы не нашла.

И вот под этим плющом я и останавливаюсь на обратном пути, потому что Тот, Которого Я Уже Не Представляю Не Рядом с Собой говорит по телефону.

— Нет, я не приеду… Сегодня вечером точно нет… Занят… Какая разница, чем я занят?.. Нет, тебя это не касается… Просто не жди меня, я же сказал… Всё, ладно. Давай, пока! Я не могу говорить.

«Не жди меня? Занят? Я же сказал? — хлопаю я глазами. — Ох, чувствую, трудно мне с тобой будет, Рыженький мой».

Прямо Пещера Алладина, а не мужик. Столько загадок и тайн, что пока выстоишь очередь из сорока разбойников за сокровищами, все заклинания забудешь. Чи откройся, Сим-Сим. Чи закройся. Чи Галына. Чи Полына. Чипполина моя, бородатая.

До гостиницы идём молча. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что я не могу спросить про телефонный разговор, что подслушала, а кроме него, ничего теперь не идёт на ум. И хотя есть подозрение: Хитрая Борода знает, что я всё слышала, но ведь тоже коварно молчит, пока я пытаюсь найти хоть какое-то логическое объяснение его поведению.

Такое стойкое чувство, что он говорил с женой или с женщиной близкой, но настолько ему наскучившей, что он не удосуживается даже что-то объяснять. Бывшая, что увязалась за ним на Хайнань? Навязчивая поклонница? Или какая- нибудь местная, что тут сохнет по нему? Прознала, что он прилетел и… заманивает теперь, названивает.

И хоть с ним хорошо и молчать, этот Милый Друг, прервав затянувшую паузу, пытается что-то рассказывать. А я — сильно не хромать. Всё же новые туфли на влажную кожу, да щедро сдобренные песком — смерть ногам. Но я ещё недолго терплю, а потом останавливаюсь.

— Подожди, — жалею я свои несчастные конечности где-то посреди рассказа о финале конкурса «Мисс Мира», что проходит на Хайнане уже седьмой раз. Слегка выдернув ступню из туфли, с досадой разглядываю свежую мозоль.

— И ты молчишь? — присвистывает Танков.

— У меня есть с собой лейкопластырь. Сейчас, — лезу я в сумку.

— У тебя есть с собой я, — не давая опомниться, поднимает он меня на руки.

— Спасибо! — хватаюсь я за него как за спасательный круг.

А что мне ещё остаётся? Только обнять его за шею. И, пожалуй, я останусь здесь жить. Вот на этом могучем плече. Совью себе гнёздышко где-нибудь между кадыком и ключицей (в бороде) и повешу табличку «Посторонним В».

— Не за что. Два года хожу в спортзал. Наконец, пригодилось, — улыбается моё Лохматое Гнёздо.

И мужественно несёт меня до гостиницы.

И не спрашивает на какой этаж нажимать, даже в шутку.

Ставит на пол возле двери моего номера. И хотя вижу, что устал, но мне так эгоистично не хочется покидать его сильные руки.

«Чёрт! Надо, Лана, надо!»

— У меня к тебе большая просьба, — подпирает он плечом стену, пока я роюсь в сумке в поисках ключа. — В любой непонятной ситуации, пожалуйста, звони мне. Хорошо?

— Хорошо, — киваю я и достаю телефон, словно проверяю полученные сообщения, тут же полетевшие, учуяв бесплатный вай-фай.

И, не ожидая подвоха, Мой Заботливый удивлённо дёргается, когда в его кармане хриплым басом взрывается саксофон. Что-то пронзительное. Джазовое. Чувственное, сильное, редкое, глубокое.

«Так вот, значит, как я для тебя звучу, — улыбаюсь я. — Скажи мне, какой на меня рингтон, и я скажу, как ты ко мне относишься. Не скрою, за душу берёт».

А я, пожалуй, поставлю на него Тимати «У тебя есть борода? Я скажу тебе: «Да».

— Ла-а-ан? — не глядя на экран, а только на меня, отвечает моя Борода.

— Я не могу найти ключ от номера, — пожимаю я плечами.

— Ты держишь его в руке, — глазами показывает он.

«Вот дура», — качаю я головой, глядя на зажатую в руках карточку. Я достала её, зажала вместе с букетом и клапаном сумки, а потом стала рыться внутри.

Замок бодро пикает, зажигается зелёным и щёлкает.

— До завтра? — протягиваю ему руку.

— До завтра, — бордо пожимает он её, но не отпускает, придерживает, пока я её тяну. Вот в его руке ладонь. Только пальцы. Кончики пальцы.

А потом он мягко дёргает меня к себе. Прямо с ходу перехватывает за шею и… нет, не целует.

Закрыв глаза, обжигает своим дыханием. Немножко колет щетиной. Легонько, невесомо касается губами моих губ. И стоит, глубоко вдыхая, словно не может мной надышаться.

И время стоит вместе с ним. Тикает, как часы, в которых села батарейка, но стрелки только вздрагивают, но не идут. Ждут. Ждут, этого поцелуя.

— Ты же знаешь, что у китайцев всё своё? — шепчет он. — Так вот у них есть и свой поцелуй. Китайский. Нужно вдыхать дыхание друг друга.

И на мой выдох делает глубокий вдох. А я следом жадно вдыхаю выдохнутый им воздух. Он снова втягивает в себя мой, я — его. И так пока у меня не начинает кружиться голова.

— Спокойной ночи, моя долгожданная, — шепчет он, придержав меня, покачнувшуюся, за талию, и улыбается. — И знаешь, что мне сегодня всю ночь будет сниться? Девушка в красном кружевном белье. До завтра! На этом же месте в семь утра.

И в семь утра нас с Елизаветой Марковной действительно будит стук в дверь.

— Вставай, соня, — ничуть не стесняясь зевающую старушку, склоняется надо мной эта Ранняя Пташка. Убирает волосы с лица. И щекочет бородой, заставляя улыбнуться. — С добрым утром!

— Привет! — потягиваюсь я.

— Встанешь сама или отнести тебя в ванну?

— Тёмка, я сейчас сама отнесу тебя на горшок, — грозит ему Елизавета Марковна.

— Дай девчонке поспать. Отпуск. Марш отсюда!

— Жду тебя в спортзале, — ничуть не смутившись, целует он меня в щеку и, пританцовывая и напевая вслух, звучащий у него в наушниках мотив, уходит.

— Неужто пойдёшь? — всплёскивает руками старушка, когда я сажусь, как зомби, растрёпанная и открыв только один глаз.

— Люблю я его, — выдаю я неожиданно для себя, и сползаю с постели.

— Ну, тогда иди, раба любви, — смеётся она. И может, мне кажется, но по дороге в ванну так отчётливо это слышу: «Господи, дай бог! Дай-то бог мальчику счастья».

Но может, и показалось. По крайней мере в лифте, когда, почистив зубы и заплетя косу, я спускаюсь вниз, это кажется мне слишком личным, каким-то семейным что ли. «Тёмка. Горшок. Мальчик». Но думать об этом некогда. Он уже вспотел. Он уже бугрится мышцами как Дуэйн Скала Джонс. И он спрыгивает с беговой дорожки, чтобы встретить меня у входа.

— Тём, у меня свой план, — ищу я глазами коврик. И расстелив, ставлю перед собой телефон.

— Если что, я рядом, — хватает он какие-то неподъёмные гантели.

И я знаю, зачем он меня позвал. Знаю зачем, блестя вспотевшими плечами, держит ноги, когда я качаю пресс. Знаю, зачем, тяжело дыша, даёт мне хлебнуть воды из своей бутылки.

Это сближает. Это безумно сближает. Когда я вытираю стекающий по его вискам пот, когда слышу у плеча его тяжёлое дыханье, я так отчётливо это вижу… Нет я точно знаю, как это будет. Как напряжётся кубиками его каменный пресс, как он резко выдохнет, содрогаясь в мучительном финальном спазме, уткнётся тяжело дыша в моё плечо, перекатится на спину, откинет волосы с мокрого лба и так же, как сейчас, ничуть этому не смутится. Чёрт, а я им уже брежу!

— Как только ты это терпишь, — позже на берегу отворачивается он, не в силах смотреть, как медленно, дрожа от холода, шажок за шажком я захожу в море.