Свобода уйти, свобода остаться - Страница 14
– Это тебе на Лунную Излучину надо?
Звонкий голос оторвал меня от размышлений. Звонкий, но какой-то резкий, что ли, – как будто монетки друг о друга трутся и звякают.
– Да, мне.
Оборачиваюсь, рассчитывая увидеть кого угодно, только не пигалицу лет десяти от роду, которая насмешливо смотрит на меня снизу вверх.
Задорные светлые косички, торчащие в стороны. Россыпь веснушек вокруг курносого носика. И – неожиданно темные глаза, напомнившие мне ту, другую. Но если во взгляде хэса я нашел только отчаяние, то эта девчонка смотрит на меня совсем иначе. С чувством собственного превосходства.
– Тогда идем!
– Куда?
– К моей повозке, конечно. Или передумал?
«К моей повозке»? Ну ничего себе! Такая кроха, и уже допущена до управления лошадью? Впрочем, вполне возможно, что она здесь с отцом или с матерью и просто хочет поразить незнакомца своей напускной важностью.
Нет, все же одна: рядом с кособоким сооружением на колесах, в которое запряжена сонная гнедая кобыла, никого больше нет.
– Залезай! – Девчонка ловко устроилась на передке телеги. – Ну, чего медлишь? Аль брезгуешь?
С чего это мне брезговать? Ехать все лучше, чем тащиться по раскаленной солнцем дороге на своих двоих, да еще с четырьмя на весу.
– И зверю дай воздуха глотнуть, а то он, поди, уж запарился! – советует малолетняя возница, пока я пристраиваю корзинку у края телеги.
– Зверю? А-а-а…
И как она углядела? Снимаю с корзинки платок, которым был завязан верх, и встречаюсь взглядом с укоризненными желтыми блюдцами.
– Мр-р-р-р-р-х-х-х-х-х!
То ли Микис ругается, то ли выражает свою покорность судьбе в моем лице.
Да, пришлось взять кота с собой. А куда денешься? Daneke Тарма еще не вернулась, слуг в доме нет – отпущены до возвращения хозяйки, и кто будет присматривать за котом? А спросят-то с меня! Поэтому прямо с Острова я поплелся домой, вычистил корзину подходящего размера от ветхих останков прошлогодней зелени и водрузил туда кота. Кот не пожелал занимать предложенное место и вылез наружу. Я снова посадил его в корзину. Он снова вылез. Так могло продолжаться до самого вечера, но мое трогательно-отчаянное воззвание к кошачьей совести (сдобренное угрозами оставить без еды и одновременным обещанием свежей речной рыбы) возымело действие: Микис сделал вид, что согласился, и на одиннадцатый раз остался-таки в корзине. И теперь мне нужно будет с ним расплачиваться. Ладно, пойду к отцу на поклон, не обидит же он отказом единственного наследника?
Я всегда любил дороги. Особенно знакомые. Можно бесконечно смотреть на размеренную смену пейзажей, лениво проплывающих мимо. Смотреть и думать. О своем. Если попутчик не донимает расспросами.
– От беды, что ли, бежишь? – Девчонка прищурила правый глаз.
Собственно, управлению своей лошадкой она вообще не уделяла внимания, предпочитая пялиться на меня, для чего с самого начала нашего совместного путешествия села вполоборота.
– С чего взяла?
– Смурной ты какой-то. Будто что случилось.
– Может, и случилось, тебе-то какая разница?
– Да никакой. Только за разговором время быстрей летит, неужто не замечал?
– За разговором… – хмыкаю. – И о чем поговорим?
– Да о чем хочешь. Вот ты, наверно, в центре города живешь?
– Нет, в предместье.
– А почему? – искреннее недоумение.
– Там воздух вкуснее.
– Вкуснее? – недоверчиво тянет девчонка.
– Ну да. Легче и свежее. У причалов воздух горький. А в центре города – сухой и колючий.
– Правда? – напряженная задумчивость на веснушчатом лице. – А как ты это узнаешь?
– Никак, – пожимаю плечами. – Я это чувствую, и все.
– А научить можешь?
– Нет. Я с этим родился.
– Здорово!
– Я так не думаю.
– Почему?
А и правда, почему? Потому что возможность читать ароматы, как страницы книги, лишает меня свободы? Наверное. Тягостно засыпать и просыпаться только для того, чтобы СЛУЖИТЬ. И сколько лет уже живу с этим ощущением, а до сих пор не привык. Возможно, не привыкну никогда. Но что мне ответить любопытному ребенку?
– Видишь ли… Каждому человеку боги при рождении дарят какую-нибудь способность. Кто-то видит зорче других, кто-то слышит тоньше. Разное бывает. Но подарки никогда не делают просто так.
– Как это? А когда в середину зимы ленту для волос подарят? Это тоже не просто так?
– Конечно, нет. Тебе прок очевиден. А тот, кто дарит, протаптывает тропинку между вашими сердцами. На будущее запас делает.
– Да-а-а? – щурится девчонка. – Хочешь сказать, дарители никогда не бывают бескорыстны?
– Никогда.
– Совсем-совсем?
– Совсем-совсем. И поэтому я предпочитаю платить за чужую доброту золотом. Сразу.
Наступает молчание, но недолгое. Темные глаза снова вспыхивают:
– Тогда… Если уж тебе что-то подарили, и ты знаешь, чем должен за подарок заплатить, почему бы не гонять его в хвост и в гриву?
Непонимающе хмурюсь:
– То есть?
– Ну, для своей выгоды чужим подарком вовсю пользоваться!
– Ты об этом… – Перевожу взгляд на дорогу, медленно ползущую на нас. – А что за радость в такой выгоде?
– Ну, глупый!
Пигалица взмахивает руками, и вожжи, которые она не выпускает из тоненьких пальцев, хлопают по гнедому крупу. Кобыла поворачивает голову и смотрит на нас с такой укоризной, что я начинаю чувствовать себя виноватым. А девчонка не унимается:
– Это как взаймы у соседа лопату берешь: все равно отдавать надо, так кто мешает копать с утра до вечера?
– Ага. А если корову взял, то надо с нее приплода как можно больше получить? А лошадь заездить, чтобы едва дышала?
– Ну… Это… – Темный взгляд устремляется в небо.
Усмехаюсь:
– Все с тобой ясно.
– Это что ясно-то? – обиженно сопит девчонка.
– С такой хваткой тебе надо караваны водить. Всех купцов за пояс заткнешь!
– А и заткну! – Гордо вздернутый нос кажется еще курносее.
– Желаю удачи.
– А ты как?
– Что – я?
– Свою выгоду еще не нашел?
– И искать не буду.
– Почему?
– Потому что она мне не нужна.
– Так-таки и не нужна? – не верит пигалица. – Врешь!
– В том, что мне нужно, никакие дары помочь не смогут.
Никакие дары. Никакие волшебники. Никакие боги. Разве счастье можно купить или получить в подарок? Только заслужить. Но пока не знаю как. И никто ведь рассказать не сможет, потому что не знающему счастья и сказать нечего, а тот, кто счастлив, слов не подберет…
– Приехали, кажись! – заявляет возница.
И верно, приехали.
Спрыгиваю в дорожную пыль.
Да, с этой самой развилки уходит на север дорога к дому, в котором я родился и вырос. К Лунной Излучине. Как же хорошо вернуться! Вдыхаю полной грудью острую свежесть молодой листвы. Там, за рощицей шуршат по гальке воды Лавуолы. Я почти слышу их зов, вечный и нежный… Уже иду. Осталось недолго.
Забираю корзинку с притихшим Микисом. Девчонка потягивается, разминая спину, одергивает холщовое платье, смешно топорщащееся на плоской пока груди.
– Сколько попросишь за то, что подвезла?
Темные глаза изучающе смотрят на меня. Вдох, другой.
– То, что имеет цену, ты уже отдал.
– Разве мы рассчитывались? Не помню.
– Сердце запирать от солнца не стал – чем не плата? И опалить ведь может, а ты не побоялся.
– Солнце? Опалить?
Кажется, кто-то из нас перегрелся. И похоже, не я: у меня-то на голове шляпа.
– И за дары не держишься, умничка! Так и живи. Больно будет – живи. Плохо будет – все равно живи. Потому что должен жить. Потому что самый дорогой дар ты сможешь подарить только сам себе, и не иначе!
– Что за…
– И помни: детское сердце – оно зорче взрослого. Вот здесь взрослей. – Ладошка касается виска. – А здесь не торопись! – ложится на грудь.
– О чем ты говоришь?
– А совсем невмоготу станет, так и быть, поболтаем снова. Только я не сама к тебе приду: мне большие вольности не к лицу. Я своего друга прийти попрошу. Он не откажет, он добрый. Добрее меня… Ну, прощевай покуда, светлый dan!