Светоч русской земли (СИ) - Страница 58

Далее было просто предложить Стефану переселиться в свою, часто пустующую келью, обслуживаемую до того не слишком прилежным послушником, где, со вселением Стефана, настали порядок и чистота, к которым наместник был неравнодушен. Алексий, наезжая, находил каждую из книг на своём месте, с вложенными в них своей рукой закладками, но не обнаруживал теперь ни пыли на переплётах и обрезах книг, ни зелени на медных застёжках фолиантов. Вычищены были и его монастырские подрясник и мантия. Пол в келье светился, вымытый и натёртый воском, и всё это Стефан сотворял незримо, ибо Алексий, часто заставая брата на молитве, ни разу не застал его с веником или тряпкой в руках.

Вечерами, когда выдавался у Алексия свободный час, они беседовали, и Стефан обнаруживал не только знание Писания или святых отцов, но и понимание днешних труднот православной церкви, почти предсказывая то, что должно произойти в ближайшем будущем в Литве ли, Византии или немецких землях. Так, когда король Магнус надумал вызывать новгородцев на спор о вере, нудя принять латинство, Алексий вспомнил предостережение Стефана, высказанное им незадолго до приезда Калики в Москву, о том, что католики теперь потщатся подчинить себе Великий Новгород.

Так скоро вспыхнувшая дружба Алексия с ростовчанином всё росла, и уже наместник Феогноста подумывал о том, что инок Стефан достоин иной, высшей участи, ибо рассмотрел в нём, помимо учёности, и волю, и укрощённое честолюбие, и силу, способную воздействовать на людей.

С отбытием спасского архимандрита на ростовскую кафедру встал вопрос о выборе нового игумена для Богоявленского монастыря, и Алексий подумал о Стефане. Тем более что с избранием в игумены Стефан мог бы стать и духовником великого князя Семёна, о чём Алексий подумывал едва ли не с первой беседы с ростовчанином, присматриваясь и сомневаясь, но убеждаясь, что да, лучшего инока для сего дела, обещанного великому князю, ему вряд ли найти.

Труднота была лишь в том, чтобы уговорить братию Богоявления. Всё же Стефан - пришлый, для многих не свой, в монастыре пробыл всего несколько месяцев, а приказывать своей волей Алексий и мог, да не хотел, не желая ропота и отчуждения, неизбежных при самоуправстве власть имущего. Тут-то и пригодился ему чернец Мисаил.

Ещё Филиппьевым постом, встретив обоз с лесом, ведомый Мисаилом, Алексий, остановив свой возок у груды выгружаемых бревён и посмотрев с минуту на работу послушников и монастырских трудников из мирян, кивнул старцу Мисаилу подойти и, улыбнувшись, напомнил ему о том давнем дне, когда Мисаил, ещё Мишук, приехал в монастырь с обозом камня.

- Протасий Фёдорович, Царство ему Небесное, ищо был тогды! - разлепив обмётанные непогодой губы в улыбке, сказал Мисаил. - Тебе спасибо, владыка, пригрел ты меня.

- Пустое! Господь надзирает над нами, отец Мисаил! - возразил Алексий. - Все мы - в Его воле!

Ещё помолчали.

- Брат Стефан в келье с тобой жил до меня? - спросил Алексий.

- И ноне заходит! - сказал Мишук. - Не забыват! Смыслённый муж, а простой! И топором владеет, словно древоделя!

Алексий чуть усмехнулся похвале и вздохнул:

- И топором, и пером владеет! Ныне надобен настоятель месту сему, како мыслишь?

- О Стефане? - растерялся Мишук. Подумал, глянул в лицо наместника. Тот следил, как накатывают брёвна в высокий костёр ошкуренного леса. Как-то не задумывался никогда о том... Одначе, почему бы и нет? Не москвич, дак... Всё одно... - Поднял голову, решаясь, сказал. - Брат Стефан возможет и игуменом!

Алексий кивнул и прибавил:

- Не ведаю, примет ли братия Стефана! И молвить о том боюсь: меня послушают, а сердцем станут противу - то худо! Перемолви с иноками, подскажи! А про меня не сказывай, понял, Мисаиле? Не похотят, и я не прикажу! Может, иной люб...

- Старца Геронтия нудили, не восхотел! - сказал Мисаил. - Да и ветх деньми...

- Перемолви с братией! - повторил Алексий, усаживаясь в возок. - А мне скажешь погодя, келейно.

Алексий переговорил и со многими, большей частью не так прямо, но дело было совершено. Те, кто и думать не мог о том, чтобы пришлого, без году неделя, откуда-то из-под Радонежа инока возвести в игумены столичного монастыря, теперь обсуждали, обмысливали, прикидывали так и этак, и всем уже негласный совет Алексия начинал казаться не таким уж нелепым, как поначалу. Даже и тем отличием, что пробыл в монастыре недолго и не принимал участия в местных дрязгах, борьбе и шёпотах, Стефан устраивал всех. К Рождеству избрание Стефана, недавно возведённого Феогностом в сан иерея, было почти решено.

Глава 10

А Святками из Великого Новгорода прибыл в Москву на переговоры новгородский архиепископ Василий Калика. Приехал он накануне Крещения. Ещё прыгали по улицам хвостатые и рогатые кудесы, толпами шатались ряженые из дома в дом, когда новгородский поезд на рысях миновал Занеглименье и, встреченный конными бирючами, приблизился к куполам и башням Богоявления.

Скакали в алых, рудожёлтых, зелёных, травчатых и голубых, подбитых соболями опашнях новгородские бояре, сверкала серебром сбруя коней, переливались звончатые удила и узорные чешмы, развевались шёлковые попоны, звон колокольцев вздымал собак и вызывал восхищение мальчишек, которые стаями бежали вдоль и вослед поезду.

Двор монастыря - полон. Духовные и миряне, клир и бояре, череда монашеской братии; толпы мирян на въезде и за оградой; избранные горожане в нарядах, соперничающих с боярскими; сотни галок, сорок и ворон, вьющихся в поднебесье; шум толпы и всё покрывающие переборы звона колоколов.

Гремели, заливались колокольцы. Новгородские бояре в опор въехали в распахнутые створы ворот. Храпели кони. Всадники соскакивали в снег. И вот - возок архиепископа. И Стефан, волнуясь, сделал шаг вперёд к распахнувшимся дверцам возка. Он не знал Калику и ждал великана, который вылезет из возка, ступит, проминая снег, на алые сукна... А из возка появился скромно одетый, небольшого роста старец, посмотрел весёлыми глазами в растерянное лицо Стефана, лёгкий, в облаке белой бороды. И только по посоху, да по надетой вместе с наперсным крестом цареградской панагии Стефан догадался, что перед ним - владыка Великого Новгорода, и, покраснев, склонил в поклоне куколь и поцеловал руку архиепископа. Из возка показался спутник Калики, русоволосый и чем-то похожий на своего архипастыря, посмотрел окрест, и на Стефана в особицу, произнёс по-гречески приветствие, и Стефан едва поспел сообразить и тоже ответить по-гречески Лазарю.

Стефан уже почувствовал, как у него взмок лоб под скуфьёй, рука взлетела отереть лицо и замерла на взъёме - нельзя! Он поспешал за Каликой. Новгородский владыка почти бежал по дорожке, осматривая толпу встречающих, и крестил, благословлял, на ходу протягивая руку с крестом. И Стефан шёл за Василием Каликой, уже начиная привыкать к облику гостя и овладевая собой. И не то, что завидовал, нет! А видел, зрел, готовил себя для пастырского началования стойно новгородскому архиепископу, прибывшему ныне, дабы подтвердить союз Великого Новгорода и Москвы. И не важно, что не все в Великом Новгороде жаждут этого союза, не важно, что в монастыре на Сковородке сидит, злобствуя, прежний Новгородский владыка Моисей и ждёт своего часа, намереваясь отпасть Москвы, а на карельских пригородах Новгородской республики правят наследники литовского князя Нариманта, - ныне, днесь, можно позабыть об этом, и звоном колоколов, голосами хора и криками горожан приветствовать духовного главу северной Руси, которая могла бы, повернись по-иному судьба, и отпасть от Московской Руси. И, понимая это, кожей, чувствуя величие мгновения, Стефан спешил вослед Василию Калике.