Светоч русской земли (СИ) - Страница 39
Чередой прошли Рождество, Святки, Масленая, Пасха, Троица с качелями и хороводами, пахота, сев, покос, жатва хлебов. А годы шли, и та внучка протопопа, Нюша, что с озорными смешинками в глазах часто забегала в терем Кирилла и теребила Варфоломея, то упрашивая его что-нибудь сделать ей, то выманивая на улицу, начала чиниться, не бегала вприпрыжку уже, а выступала, опуская ресницы, и хорошела день ото дня.
Стефан начал хмурить лицо при приходах Нюши, строжеть, а затем - гневаться на себя за что-то, непонятное Варфоломею. Старшие словно и не замечали ничего. Не замечал, не понимал ничего и Варфоломей. Он так сроднился, так сжился с их общим, как думалось ему, ладным согласием: дружбой с Нюшей и общим со Стефаном решением о пустынножительстве, что ничто мирское, казалось ему, уже не должно было коснуться ни его, ни Нюши, ни тем более Стефана. Прозрение пришло к нему в один летний вечер, и потрясло Варфоломея.
Он возвращался с корзиной из леса. Низилось солнце. Уже столбы лучей, пробившись понизу сквозь заплот елей, легли на черничник и травы.
Варфоломей замедлил шаги, следя тот миг, когда алые светы, багрец и черлень угаснут и сиреневый холод, легчая, обнимет небеса и наполнит кусты туманом. На опушке, напротив заката, стояли двое, и Варфоломей не сразу узнал Стефана с Нюшей, а признав, остановился и застыл.
Стефан стоял, склонив голову и комкая кожаные завязки плетёного пояса, а Нюша стояла, чуть наклонившая голову, с цветком в руке, слегка отклонив лицо от лучей.
Варфоломей смотрел, выпустив корзину из рук, и не шевелился. В нём поднялась обида на брата, что предал то, о чём говорил он и о чём мыслил теперь Варфоломей. Обида и горечь одиночества захлестнули его. Он отступил, стараясь не хрустнуть веткой, не выдать своего присутствия тем двоим, на закате. Отступил ещё и ещё, и, повернувшись, побежал в глухомань, с ослепшими от слёз глазами, не разбирая дороги.
Варфоломей бежал по лесу, и ветки хлестали его по лицу. Бежал, надеясь хотя бы устать, но сердце не давало одышливости, и чуть он останавливался, застывал, внимая гаснущему пламени заката между стволов елей, перед его взором вставали те двое: брат с опущенной головой и Нюша с цветком в руке... И в нём поднималось отчаяние на измену брата и Нюши, и он опять пускался бежать через корни, коряги, кочки и водомоины, спотыкаясь, падая, обрывая рубаху и лицо о ветки, сбивая папоротники, и чувствовал, что беда бежит с ним, не отступая ни на шаг. Смеркалось. Уже угасли последние потоки светила, уже руки туманов поднялись из болот, и вдалеке ухнул филин, а он всё бежал и шёл, шатаясь от горя и усталости, и снова бежал...
Наконец ноги привели его на высоту, на горушку, и тут, упав в брусничник и мох, он затрясся, исходя рыданьями...
Тьма облегала окрест, и Варфоломей лежал, затихая в рыданиях, и думал, успокаиваясь и начиная понимать, что не всё потеряно, что измена брата ещё ничего не изменила в его судьбе, и от мыслей о Стефане и Нюше, он обратился к тому, чей пример всегда и во всём предстоит глазам христианина.
Иисус ведь был, хоть и Сын Бога, в Своём земном бытии такой же, как и все, человек. И как человек сомневался в Своём назначении, страдал и мучился. И молил даже: "да минёт Меня чаша сия!" - в последнюю ночь, брошенный (ученики и те заснули, несмотря на просьбу Учителя!). И муку принял один... Это - знак, завещанный грядущему! Значит, и всякий смертный может повторить путь Спасителя от начала и до конца. Может и должен. И вот зачем и почему Христос и вочеловечился, родился, страдал, молил и погиб на кресте! И поэтому можно! Можно и должно быть равным Христу, это - не гордыня, а требование Бога! Быть равным Господу! В трудах, в скорбях и в повторении Пути!
Теперь он увидел и широту ночного окоёма, и бахрому лесов на закатной полосе, поразился тому, как близко увиденное сейчас к тому, что не раз снилось ему ночами. Вот, в такой же лесной пустыне, на таком же холме! И пусть Стефан... Только поможет ему... Пусть он будет для него Варфоломея, словно Иоанн Предтеча. А Нюшу он будет любить. И беречь, раз её любит Стефан! Ведь она - ни в чём не виновата!
В отдалении прокричало. Руки туманов тянулись уже к вершинам елей, и сияние осеребрило вершины. Всходила луна.
Глава 10
До свадьбы Стефана Варфоломей виделся с Нюшей с глазу на глаз один раз. На людях она то проминовывала его глазами, то хохотала, то начинала дурачиться... То замирала, глядя в пустоту.
И уже не было тайной, что дело идёт к свадьбе, и уже пересылались родичи, - только уже и стало объявить в церкви помолвку, и заварить пиво...
Варфоломей шёл по заулку над речкой с удочкой в руках и связкой ивовых прутьев, и тут повстречал Нюшу. Оба встали, как вкопанные. Словно и не видели до сих пор один другого, словно ещё утром не пробегала Нюша мимо него по-за церковью, даже не посмотрев на Варфоломея, не выделив его из толпы парней... А тут и вокруг никого не случилось, и - не пройти, не пробежать, задрав нос, и дышится уже неровно и жарко... Что содеять и что сказать? Как бы лучше было им и не встречаться никогда!
Она дёрнулась, хотела пройти - и остоялась, рядом - вот, только бы за руки взять. Варфоломей, Стефан - оба они сейчас сплелись, перемешались, перепутались у неё в голове.
- Здравствуй! - сказал он, чувствуя, как у него сохнет во рту и ноги наливает слабость.
- Ты... - начала Нюша, подняла на Варфоломея глаза, потупилась и снова подняла. Он же смотрел на неё, словно издалека, с дальнего берега. - Ты... - спросила Нюша. - Правда... во мнихи пойдёшь? И не женисся никогда?
- Да. - И, чтобы она не сказала чего лишнего, сказал. - Я всё знаю, Нюша. И желаю тебе счастья.
- Да? А я... - она зарыдала, уродуя губы. - А я... я боюсь! - сказала она и, сорвавшись с места, побежала с плачем по заулку.
Варфоломей чуть не кинулся вслед. Но девушка отмахнулась рукой, и он остался на месте, лишь глазами следя за удаляющейся фигуркой в хлещущем по ногам сарафане... Верно, так и надо! Так и должно было стать. И Стефан, наверное, - прав. И Нюша - тоже права. У него - своя стезя, и идти по ней он должен один. Как египетские старцы! И не должна Нюша становиться схимницей. Какие у неё - грехи? Росла, играла в горелки, хороводы водила по весне, с подружками гадала о женихах...
Он закрыл глаза и увидел Нюшу. Не ту, что убежала сейчас, в слезах, а другую, далёкую, прежнюю.
Лето, они сидят вдвоём на обрыве над рекой. На склоне шелестит трава. Нюша, привалясь к его плечу, заплетает венок.
- Мне - хорошо с тобой! - сказала она. - Хорошо... - И слова повисли...
" Мне тоже хорошо..." Сказал, или подумал тогда? Прошло, миновало...
Ещё одно воспоминание: он играет на жалейке. Нюша слушает. Они пасут овец. Когда это было? Давно уже! Но он помнит и то место, за деревней, на той стороне, и бабочку с глазчатым узором на крыльях, что вынырнула из леса и, ослеплённая солнцем, вцепилась в платок Нюши, да так и застыла, расправив крылья.
- Убей! - сказала Нюша, вздрогнув.
- Нельзя. Она - живая, - сказал Варфоломей. - Посмотри, как красиво! Лучше всяких камней самоцветных. - Он снял платок и показал Нюше бабочку. И они, голова к голове, разглядывали чудо... Когда это было?
- Мне было хорошо с тобой! - прошептал Варфоломей в пустоту...
А в другой раз... Она попросила его рассказать ей про Марию Египетскую. Варфоломей любил этот рассказ и представлял всё: и жару, и камни пустыни, и тень человека, убегающую от путника всё дальше в пески... И слышал звук её голоса, звук речи отшельницы, отвыкшей от людей, почернелой и иссохшей, с длинными седыми волосами, выгоревшими на солнце. И её первые слова, о том, что она - женщина и стесняется своей наготы. А потом рассказ о греховной молодости, с двенадцати лет служение плотской любви, а в двадцать восемь - обращение, и уход в пустыню, и далее - сорок лет одиночества в жаре и холоде песков, сорок лет ни одного человеческого лица; и сначала - грешные мысли по ночам, а потом - всё легче... Тело иссохло, одежда истлела и свалилась с плеч. Сорок лет Любви к Господу и Его Матери.