Светоч русской земли (СИ) - Страница 166

Он ещё дышал, ещё билось старое сердце, и его, вместо того чтобы не шевелить и дать отлежаться, по распоряжению Пимена повезли в Переяславль-Рязанский, якобы занедужившего, скрывая старика с глаз долой, так боялся Пимен омрачить смертью рязанского епископа торжества на Москве. В Рязань довезли Феогноста уже мёртвого.

И вот тут сказались хулы, изроненные Пименом, сказался, по-видимому, и неприлюдный разговор с князем Фёдора Симоновского. После беседы Сергия Радонежского, склонившего князя к вечному миру с Москвой, мнения и Сергия, и ближайших его сподвижников много значили для Олега Иваныча. Во всяком случае, он первый сделал то, к чему прочие только намеревались приступить: не стал просить о поставлении нового епископа у Пимена как незаконно ставленного, а послал с той просьбой в Царьград к патриарху, чтобы там, в греках, и ставленника нашли на рязанскую кафедру по своему разумению.

Путешествие Пимена в Константинополь весной, по рекам и по морю, с частыми остановками в пути, заняло два с половиной месяца. Гонцы, проезжавшие на сменных лошадях сто - полтораста вёрст в сутки, тратили на весь путь до столицы православия меньше месяца. И, разумеется, не обошлось без подсказки Фёдора, по которой гонец великого князя рязанского должен был в Константинополе или по пути туда встретиться с Киприаном.

Олег, постаревший и сдавший за прошедшие годы, мерил шагами горницу своего терема, много раз возводимого вновь. Сын Родослав засунул нос, осмотрелся. Отец был один, без матери.

- Отче! Князь Митрий не будет зол, что мы пренебрегли Пименом?

Олег посмотрел на сына.

- Чаю, Митрию не до того - с Володимером Андреичем разругались! Да и игумен Сергий его остановит! Пимена многие не любят на Москве!

- А нас?

- И нас не любят! Слишком много зла причинили Рязанской земле московиты, чтобы им нас любить! Любят не за то, что получили, а за то добро, которое оказали ближнему своему. А зло держат на тех, кому причинили зло. Таковы - люди! И Господь не переделает!

Он посмотрел отрешённо, уже в ничто, в пространство времени.

- Литва меня страшит поболе Пимена! - сказал он. - И Орда страшит... После твоего бегства из Сарая что ни год, то набег!

Родослав, не в силах сидеть в Орде в заложниках, два года назад решился на бегство из Сарая, и Тохтамыш не стал требовать его обратно, уже начиная понимать, что русичей не заставишь сидеть в клетке, даже в золотой.

- Татары и раньше мало считались с нашим порубежьем! - заметил сын и оборвал, не домолвил уже ничего, иначе пришлось бы говорить снова о прежних московских шкодах.

- Не сумуй! - сказал отец, прерывая разговор. - А Пимена, ежели что, купим не почётом, дак серебром! - сказал и посмотрел в спину уходящему сыну с болью, словно предчувствуя его непростую судьбу. Вечный мир с Москвой не избавлял Рязань ни от татарских, ни от литовских набегов.

Когда Родослав притворил за собой дверь, Олег подошёл к поставцу и перечитал свёрнутое в трубку послание ростовского архиепископа. Усмехнулся, сворачивая пергамент. Его втягивали в московские церковные дела, и отречься он не мог, да и не хотел, не хуже Фёдора Симоновского видел, что представляет собой нынешний духовный владыка Руси!

Господь исстари, невзирая на все наши впадения в грех, возлюбил Русскую землю. Господь, много раз спасавший Русь и требующий от россиян немногого - хотя бы палец протянуть навстречу милующей руке Господа, и тут, когда решалась судьба церкви и православия на просторах Руси, милостью Своей не оставил россиян.

В Константинополе в феврале 1389 года умер патриарх Нил, и на престол взошёл Антоний, друг Киприана и тех русичей, которые хотели видеть болгарина на владимирском столе. Гонец князя Олега, добравшись до Константинополя, попал к этой смене, вырвавшей хоть на малое время патриарший престол из рук латинян. Было так, словно гибнущий огонёк лампады, в которой выгорело всё масло, вдруг вспыхнул предсмертным, ярким пламенем, вызванным ослабой латинян, измученных войной двух средиземноморских республик и раздрасием пап с антипапами.

Воскресли, пусть на время, замыслы покойного учителя Киприана Филофея об объединении православных Руси и Литвы, растиснутых и разделённых завоеваниями Гедиминовичей и на западной окраине угнетённых латинами, чающими объединением церквей подчинить Риму славянский мир.

Сколь недолог срок в шесть протекших столетий! И сегодня мы видим всё то же раздрасие восточного славянства, ещё более гибельное, ибо тогдашние православные Галича и Волыни ещё не стали униатами! Видим всё то же стремление католического Рима подчинить славянский Восток Европы, всё ту же Польшу, выдвинутую на передний рубеж борьбы с православием. Видим всё те же старания поссорить русичей друг с другом, натравить Украину на Россию, чтобы в братоубийственной войне восточные славяне - русичи истребили друг друга. Всё повторяется! И будет повторяться, пока стоит Россия, и горько станет миру, если Она упадёт!

Но в четырнадцатом столетии на Руси имелись люди, способные воспрепятствовать натиску латинского Запада, и Фёдор Симоновский был одним из таких людей, и Господь, вручивший Своим чадам свободу воли, взамен чего требующий от нас поступков, а не ожиданий милостыни, Господь, в меру стараний Своих чад облегчающий им их жизненный подвиг, прислушался к молитвам Своего верного. Почему и о перемене в патриаршестве стало быстро известно на Москве, почему и ставленник на престол Рязанской епископии, избранный патриархом Антонием по совету Киприана Иеремия, противник Пимена, прибыл в Рязань всего два месяца спустя после цареградских перемен, в начале апреля.

Глава 14

О том, что на патриарший престол взошёл Антоний, Фёдор Симоновский узнал в первой половине марта.

Переговоры между великим князем Дмитрием и Владимиром Андреичем стараниями духовных лиц приближались к благополучному концу. К великому князю двинулся уговаривать его игумен Сергий, а Фёдор занялся совокуплением собора иерархов, недовольных Пименом.

Собрать рекомый синклит он сумел уже Великим постом, как бы для встречи нового рязанского владыки, грека Иеремии, ехавшего на Русь через Орду и Казань. Встречу организовали в Нижнем Новгороде, где Фёдор ухитрился собрать, помимо гречина Иеремии, шестерых епископов Владимирской земли. Кроме хозяина города, владыки Евфросина и Фёдора, были Исаакий Черниговский, Данило Звенигородский, Савва Сарайский и Михайло Смоленский.

Михайло, постаревший и раздобревший с того разговора в Симоновом монастыре, когда он ещё и не ведал о своём грядущем епископстве, щурился, заранее как бы отодвигая от себя юношескую устремлённость Фёдора. Савва поглядывал то на того, то на другого из собеседников. Сидели в сводчатой, в два света, трапезной нижегородского Печорского монастыря в прямоугольных креслах с высокими спинками. Грек Иеремия, неплохо знавший русскую речь, успел уже с глазу на глаз переговорить с Фёдором, передать поклон Киприана и утвердиться в едином мнении относительно поставления Пимена. Евфросин Суздальский сидел прямо, с недоброй складкой сжатых губ. Доводы Фёдора его убеждали не полностью, что и прояснело вскоре. Исаакий с Данилой, оба почти убеждённые Фёдором, приготовились внимать спору, если такой возникнет, не решив, однако, на чьей они окажутся стороне, когда дойдёт до общего решения. Фёдору предстояло не лёгкое собеседование, тем более что и решение требовалось принять нелёгкое - отказать Пимену в послушании как смещённому прежним решением Константинопольского собора.

Епископы в своих торжественных одеждах, в клобуках с воскрылиями, являли собой внушительное зрелище, представляя чуть ли не всю восточную митрополию.