Светоч русской земли (СИ) - Страница 162

- Соборность полагает согласие, а не власть силы, в том и тайна нераздельности Бога, на которую потщились замахнуться католики со своим филиокве!

- А как же тогда писать Святую Троицу? - прозвучал отроческий голос, и Сергий понял, что это - Андрейка, сын Рубеля, возвращает противников к началу спора, и он улыбнулся в темноте.

- Как... - Конон задумался, посопел. - Одно скажу: не Авраам тут надобен, не пир, а Святая Троица! Я того не дерзаю, пишу по подлинникам, а токмо сердцем чую: что-то здесь - не так! Ещё не весь толк воплощён... Вона игумен наш о Святой Троице день и нощь мыслит! Тут и начала и концы, исток всего, всей веры Христовой! - И, одобрев голосом, видно повернувшись к отроку, довершил. - Вырастешь, Андрейша, станешь мастером, и помысли, как Её, Святую Троицу, писать!

В келье засмеялись, потом загомонили снова, но Сергий уже не внимал спору. Он отошёл от окна, улыбаясь. В далёких, юных годах, когда он ратовал здесь один, отбиваясь от волков, холода и бесовских наваждений, знал ли он, верил, ли наступлению нынешнего дня? Тогда одно лишь блазнило - уцелеть, выстоять! И вот теперь есть уже кому пронести духовную свечу во мрак и холод грядущих столетий! Он воспитал, взрастил смену себе и уже вскоре сможет отойти в Тот, Горний мир, к Которому смертный обязан готовить себя во всякий час в течение всей жизни. Ибо Вечная Жизнь на Земле была бы остановом всего сущего, гибелью юности, препоной движения бытия. Вечная Жизнь на Земле стала бы смертью человечества! И Господь во благости Своей предусмотрел, создавая ветхого Адама, неизбежность конца и обновления. И не так важно теперь, напишет ли Конон, или кто другой, или этот отрок Андрейка Святую Троицу такой, какой Она видится ему, Сергию. Когда-нибудь кто-то обязательно напишет Её! Слово - суетно, мысль, выраженная в иконном письме, больше скажет сердцу прихожанина. Да и можно ли словами изобразить веру Христову? Всю жизнь он не столько говорил, сколько показывал примером, что есть служение Господу, следуя, насколько мог, Заветам Спасителя. И вот теперь у него множатся ученики, как было обещано ему в видении...

Не изменит ли Русь своему высокому назначению? Не прельстится ли на соблазны латинского Запада, на роскошества бытия, на искусы богатства и власти, не падёт ли жертвой натиска грозных сил - всей мощи папского Рима, губящего днесь древнюю Византию и алчущего погубите Русь? Поймут ли далёкие потомки, что иной путь, кроме предуказанного Спасителем, - губителен для русского языка?

Небо померкло. Одна только пурпуровая полоса ещё горела на закатной стороне небесного свода, и по окрасу её виделось: завтра будет мороз.

Глава 10

Пока продолжались встречи, Василию не удавалось поговорить с родителем с глазу на глаз. Братья и сёстры за время его отсутствия выросли. Юрий фыркал, не желая близости с Василием. Только сёстры Маша с Настей сразу приняли старшего брата и ходили за ним хвостом, расспрашивая, как там и что. Какова - королева Ядвига, да как одеваются польские паненки, да как себя ведут? Пришлось показать и даже поцеловать ручки девочкам.

Всё родное, домашнее было ему внове. С гульбища теремов глядя на раскинувшийся у ног Кремник, вспоминал он игольчатые готические соборы Кракова. Крепостные белокаменные башни и стены сравнивались с каменными замками и стенами польских городов, и порой своё казалось и проще и хуже, а порой - узорнее и милей. Он даже от трудноты душевной обратился к Даниле Феофанычу, и спутник княжой подумал, помедлил, ухватив себя за бороду, и ответил так:

- Своё! Вона, татары в шатрах, в юртах ентих весь век живут, и не забедно им! Своё завсегда милей, да и привычней. У нас ить дожди, сырь! Выстрой себе из камня замок-от, дак простудной хвори не оберёшься! Русскому человеку без бревенчатой хоромины, без русской печи с лежанкой да без бани - не жисть!

Объяснил, а не успокоил. Только месяцы спустя, когда поблекли воспоминания о краковских празднествах, начал Василий чувствовать своё.

Отец позвал его поговорить неделю спустя. До того, понял Василий, присматривался к сыну. И первый вопрос, когда остались вдвоём в горнице верхних теремов был у отца к сыну:

- Не обесерменился тамо, в ляхах? В латынскую ересь не впал? - уточнил Дмитрий, глянув на сына. - Как Киприан твой...

О Киприановом "латынстве" Василий тоже не стал спорить. Ни к чему было! Отец всё одно не хочет и не захочет, пока жив, видеть возле себя болгарина.

- Киприана твоего видеть не хочу. Трус! - продолжил отец. - Умру, тогда поступайте, как знаете! Москвы сожжённой простить ему не могу. Батько Олексий разве ушёл бы? Да ни в жисть! И бояр бы взострил, и народ послал на стены! Ты баешь, книжен - он, и всё такое прочее... А ведаешь, сколь тех книг погибло, дымом изошло, кои батько Олексий всю жизнь собирал! Тамо такие были... что мне и не выговорить! Грецки, сорочински, халдейски, всяки там... коих и Киприан твой не читал! Сочти и помысли, сколь могло на тех книгах вырасти учёного народу!

- Митяй, - начал Василий.

- А што Митяй! - оборвал отец. - И книжен был, и разумен!

- А галицки епархии... Кабы не Киприан...

Но отец не дал ему говорить:

- Не верю! Ни лысого беса не вышло бы всё одно! Прелаты латынски не позволили бы, передолили! Ульяна вон и та не сумела Ольгерда на православие уговорить... Так и помер! Кто бает - язычником, кто бает - христианином, а Литву всё одно католикам отдали! И Витовтовой дочери, сын, боюсь!

Дмитрий сидел большой, тяжёлый, оплывший, с мешками в под глазами, и Василию стало жаль родителя. Захотелось обнять, прижаться, как когда-то в детстве, расцеловать, утешить. Видимо, и Дмитрий что-то понял, искоса глянув на сына, утупил глаза и, вздохнув, сказал:

- Овогды не чаял, дождусь ли... Тут колгота в боярах, Юрко прочили в место твоё. Не подеритесь, сыны, на могиле моей, не шевельните костью родительской!

"Ни кто иной, как Федька Свибл! - подумал Василий. - То-то Юрко зверем на меня глядит!"

Дмитрий помолчал, поднял на сына глаза:

- Доносят, с дочерью Витовтовой слюбились тамо?.. - Он недоговорил, задумался, спросил, - не съест тебя Витовт твой?

- Не съест! Литовски жёны, почитай, никого ещё не съели!

Дмитрий помолчал, понял. Опять свесил голову.

- Ну, тогда... А всё одно, пожди! Как тамо и што. Ноне не вдаст ю замуж, Ягайло воспретит, круль дак! - Отец отмахнул головой, отвердел лицом. - Хочу, сын, великое княжение тебе оставить в вотчину, по заповеди Олексиевой. Пора! Не всё нам ордынски наказы слушать! Кошка доносит, царю нонь не до нас, уступит... Ну и я... Батько Олексий, покойник, того и хотел! К тому половину моих московских жеребьев тебе одному отдаю, на старейший путь. Да Коломну, да волости, да прикупы... В грамоте всё писано! Братья не обездолены тоже... Ну и велю мелким князьям на Москве жить! За доглядом твоим штоб и под рукой всегда. Без того - двору умаление. У царя ордынского вон подручные царевичи тоже под рукой живут, не грех перенять! Владимир Андреич будет тебе, как и мне, младшим братом. Началуй! Великую власть тебе вручаю, не урони! А уж коли Господь отымет... Али деток не станет у тя, тогда Юрко... А до того ты ему в отца место. Помни! Не задеритесь, сыны! - повторил он и замолк, свесив голову.

Василий лишь потом понял, постиг всю глубину отцова замысла и размер ноши, свалившейся ему на плечи с этим родительским решением. Всю Русь - эко! Великое княжение, за которое столетьями дрались князья Киевской, потом Владимирской Руси - в вотчину и род! Ему одному, старшему! И также наперёд - вся власть старшему сыну! Не было того ни в Литве, ни в Орде. Не было и в Византии!