Свастика и Пентагон - Страница 19

– Ну что ж, всего этого следовало ожидать, – произнес Курский, глядя на неоновую лампу.

– А вы что-нибудь нашли? Кого подозреваете?

– Полковника Иоффе Олега Борисовича, – ответил старик.

Гущенко изумленно уставился на Курского.

– Шутите?

– Шучу, – успокоительно ответил старый следователь.

– Впрочем, в каждой шутке есть доля шутки. Мне тут сказали, что всех убивает Хозяин.

А вы говорили, что Иоффе здесь и есть главный хозяин на местности.

– Олег Борисович очень честный и очень хороший человек. Помог реально многим, – убежденно сказал Гущенко.

– Но мне рассказали, что он не просто влюблен в Лиду, а влюблен несчастливо и до безумия. Бандита вскоре убили, взорвали вместе с «брабусом», шофером и телохранителем. В таком состоянии даже от очень хорошего человека можно всякого ожидать. Впрочем, неважно. Лида приглашала сегодня вечером на некую лекцию. Пойдете?

– Нет, с меня хватит на сегодня. Поеду домой спать.

Они обменялись рукопожатием. Гущенко уехал.

В назначенное время Курский вошел в тот корпус санатория «Правда», где размещалась санаторская школа. Особые запахи школы и санатория здесь слились: пахло одновременно хлоркой, старым линолеумом и деревом, мокрыми половыми тряпками и железными ведрами, кафелем, лекарствами, цветами и морем. Курский втянул в себя эти запахи не без удовольствия. Затем он прошел туда, куда указывала солидная, еще советских времен, табличка с золотыми буквами «Лекторий».

В небольшом зальчике было полным-полно людей: в основном подростки, но маячили и коекакие взрослые. Виднелись даже несколько стариков и старух. Но подростки лет пятнадцати-шестнадцати составляли абсолютное большинство.

Курский отметил про себя, что, хотя все они были пациентами санатория, вид у них был совсем не болезненный, скорее – цветущий. Загорелые девочки и мальчики, все очень модно и тщательно одетые, в красивых майках, свежих джинсах и мешковатых штанах с карманами, с аппетитными рюкзачками в руках, с затейливыми мобильниками в футлярчиках в форме плюшевых мишек и оранжевых кенгурят, в чистых кроссовках и косынках, повязанных на головах по-пиратски, с кусочками ароматной жвачки, перекатываемых молодыми ртами. В общем, цивильная, симпатичная, ухоженная молодая поросль – совсем непохоже на сборище неофашистов или сектантов.

Почти все они блестящими от мечтательной люб ви глазами смотрели на Лиду Григорьеву, которая стояла перед ними, перебирая слайды в узких коробках.

Рядом с ней был установлен слайд-проектор, отбрасывающий светящийся прямоугольник на белый экран. Курский тихо сел в заднем ряду.

Лекция началась. Она называлась «История знака» и посвящалась, конечно же, свастике. Лида стала говорить, сопровождая свою речь демонстрацией слайдов. Она начала с раздела «Свастика в природе»: на экране замелькали фотографии водоворотов, звездных туманностей, спиралей ДНК, фотографии макушек, так называемых родничков, снимки младенческих пупков, водяных струек, ракушек, узоров на крыльях и панцирях некоторых насекомых.

Курского немного клонило в сон, день выдался интенсивный, давно уже не бывало у него таких дней; его клонило в сон, но сладко, как в убежавшем детстве, как будто клонило его не в сон, а в огромный бисквит. Источник этой сладости скрывался в голосе Лиды – Курский закрыл глаза, внимая, думая о том, как странно красота девушки отпечаталась в модуляциях ее голоса, в его приглушенной звонкости, как если бы звонил завернутый в бархат колокольчик, и в то же время иногда этот голос образовывал колодцы, глубокие и темные, наполненные потайными объемами холодной воды, которая проистекала из подземных источников, тайно соотнесенных со снежными вершинами гор и подземными реками. Золотая, подземная река – так можно было бы назвать этот голос, учитывая, конечно же, то обстоятельство, что река эта не была целиком и полностью подземной: местами она выходила на поверхность, ниспадала по уступам горными ручьями, сверкающими в лучах, – или это он дремал. Сон его тоже не был целиком и полностью сном, временами сновидец выныривал из сонных течений и тогда слышал фрагменты лекции, видел различные образы на слайдах: расшитые рушники, кружева, вдохновленные изморозью, литовские прялки, поставцы, расшитые бисером рубашки, шкатулки – это Лида перешла к разделу «Свастика в народной культуре». -…Разнообразные свастики и сходные с ними фигуры назывались в Мещере «огнивцами», – звучал ее голос. – В Печорском районе Архангельской области, ныне республика Коми, свастику называют «заяц», во множественном числе «заяцы », например: «полотенце заяцами». Старейший мастер хохломской росписи Степан Павлович Веселов из деревни Мокушино Нижегородской области часто изображал на древних тарелках ромб и свастику в центре, называя ее «рыжик» и поясняя, что это «ветер травки колеблет, шевелит…».

О свастичных ромбах народные мастера говорили, что они «с пальцами». В некоторых деревнях Рязанщины свастику называют «ковылем». В рязанской Мещере свастичный орнамент именуют «конями », «коневыми голяшками», то есть конскими головами. Слитая в ромбовидный замкнутый меандр кайма называется «коситница». По подсчетам омского автора Январского, насчитывается сто сорок четыре русских названия свастики, в том числе «посолонь», «коловрат», «святодар»,

«цветок папоротника», «святоч» и другие. В некоторых местах ее называют «комонь», что на древнерусском языке значило «конь». Народные мастераорнаментаторы называют свастику «кружащееся солнышко», «бегущее солнце»…

Сидящие вокруг Курского подростки с удивлением посматривали на старика – он то спал, то плакал, и поэтому непонятно было, то ли лекция ему скучна, то ли она, напротив, потрясает его до рыданий. На самом деле лекция казалась ему действительно скучной, и он, в свою очередь, удивлялся интересу, с каким слушали ее подростки.

Плакал же он от тополиного пуха. Впрочем, впору было подумать, что каждая пушинка, причиняющая ему страдания, это крошечная белая нежнейшая свастика, проворно и лукаво щекочущая его слизистые оболочки. Но Курский не склонен был к навязчивым идеям, и свастика его не интересовала.

Впрочем, она все же проникала в его сны, соскакивая в них со светящегося экрана. Так ему вдруг приснился какой-то зимний сон: множество снежных комьев, как живые, теснилось вокруг маленькой озябшей свастики. Проснувшись, он не понял, многое ли из лекции упустил.

– В Америке в двадцатые годы существовал «Клуб девушек», Girl's club, – спокойно рассказывала Лида. – Этот достаточно фешенебельный клуб выпускал еженедельник «Свастика». Если девушка успешно справлялась со своими обязанностями по клубу, она награждалась подвеской в виде алмазной свастики. Девиз клуба гласил: «Every girl wants to have her own swastika» – «Каждая девушка хочет иметь собственную свастику».

На экране возникли улыбающиеся девушки в красивых платьях, с алмазными свастичными подвесками. Затем появилась фотография девушки, которую Курский сразу же узнал: она была на этой фотографии еще очень молода и одета в этническое платье с кожаной бахромой, с большой белой свастикой на груди.

– Вы видите Жаклин Бувье, будущую Жаклин Кеннеди, будущую Жаклин Онассис. На ней индейское платье со свастикой, – донесся из полутьмы голос Лиды.

На экране появился снимок большого массивного здания, почти небоскреба, с огромной свастикой наверху.

– В 1926 году возведен отель «Свастика» в Ратоне, штат Нью-Мехико, с соответствующим знаком на крыше. Хотя символика была навеяна орнаментами местных индейцев, в период войны отель переименован в Yucca Hotel, свастика устранена.

Затем на экране замелькали какие-то старые электроприборы, помеченные свастикой.

– Использование свастики как знака, обозначающего электричество, было достаточно распространено, – говорила Лида. – Шведская фирма.

ASEA, занимавшаяся изготовлением электроприборов, имела на своем логотипе свастику. Вы видите этот логотип. Свастика до сих пор употребляется на некоторых картах для обозначения электростанций.