Сумеречный взгляд - Страница 26

– Ба, да никак это сам Карл Слим, – воскликнул Джоэль, наконец обратив на меня внимание. – Ой, нет, постой-ка, прости, просто Слим, правильно? Слим Маккензи.

Он подшучивал надо мной, я улыбнулся, и темные излучения, поднимавшиеся из-под земли, стали слабее, еще слабее и совсем исчезли.

Поток простаков на минуту схлынул, и я ненадолго остался наедине с Джоэлем. Я спросил его:

– Ну, как идут дела?

– Хорошо. У нас дела почти всегда хороши, – ответил он тем мягким, звучным голосом, каким говорят дикторы на радиостанциях, передающих только классическую музыку. – А у тебя как? Дает тебе ярмарка то, чего ты хотел?

– Место для сна, сытная еда три раза в день, карманных денег больше чем достаточно – в общем, у меня все отлично.

– Как насчет анонимности? – поинтересовался он.

– Ну, думаю, это тоже.

– Убежище?

– Пока – да.

Как и раньше, я ощущал что-то отцовское в этом странном человеке, способность и готовность оказать поддержку, дать дружеский совет. Но, как и прежде, я чувствовал также и скрытую в нем опасность, угрозу, не поддающуюся определению. Я не мог понять, каким образом в нем сочетается двойственное и столь разное отношение ко мне. Он мог быть либо наставником, либо врагом, тем или другим, но никак не обоими одновременно. И все же я чувствовал в нем эту противоречивость, поэтому я не открылся ему, хотя, не ощущай я этого, я наверняка доверился бы ему.

– Что ты думаешь о девушке? – спросил он, возвышаясь в своем кресле над платформой.

– О какой девушке?

– А разве есть и другая?

– В смысле… ты про Райю Рэйнз?

– Она тебе нравится?

– Конечно. Она то, что надо.

– И все?

– А что еще?

– Спроси любого мужчину с этой ярмарки, что он думает про мисс Райю Рэйнз, и он полчаса будет воспевать ее лицо и тело, потом еще полчаса будет прохаживаться по поводу ее характера, а потом еще немного повоспевает ее, но ни за что не ограничится фразой, что «она то, что надо», и закроет тему.

– Она привлекательная.

– Ты влюбился, – сказал он, с трудом двигая костистыми челюстями. Желтые зубы стучали, когда он выговаривал твердые согласные.

– О… нет. Нет. Только не я, – ответил я.

– Чушь собачья.

Я пожал плечами.

Его оранжевый глаз смотрел на меня слепым, но пронзительным взглядом. Закатив два остальных глаза в притворном нетерпении, он продолжал:

– Давай-давай, болтай, конечно, ты влюбился. По уши. Если не хуже. Может быть, ты вообще полюбил ее.

– Ну, вообще-то она меня старше, – неловко возразил я.

– Всего на несколько лет.

– Все равно старше.

– А если судить по жизненному опыту, по уму и разуму, ты старше своих лет и по крайней мере одного с ней возраста. Со мной твои отговорки не пройдут, Слим Маккензи. Ты влюбился. Соглашайся.

– Ну, она очень красивая.

– А под?

– Что?

– Под? – повторил он.

– Ты имеешь в виду, что ее красота – не только то, что снаружи?

– Это так? – не унимался он.

Я был поражен, насколько успешно он выпытывал у меня все, и ответил:

– Ну, ей нравится, чтобы о ней думали, что она крутая, но внутри… ну, я вижу в ее душе некоторые качества, не уступающие по красоте ее лицу.

Он кивнул.

– Согласен.

С другой стороны палатки к нам приближалась группа смеющихся простаков.

Он заговорил быстрее, подавшись ко мне в своем кресле, ловя последние минуты нашего уединения:

– Но знаешь… в ней есть и печаль.

Я вспомнил, в каком унылом настроении она была, когда я ушел накануне вечером, подумал о тисках одиночества и отчаяния, тянувших ее в неведомую темную яму.

– Да, я это знаю. Понятия не имею, откуда она идет, эта печаль, и что она означает. Но знаю, что она есть.

– Здесь есть о чем подумать, – заметил он и замолчал в нерешительности.

– О чем?

Он уставился на меня настолько пронзительным взглядом, что я был готов поверить, что его собственные психические возможности позволяют ему читать в моей душе. Потом он вздохнул и сказал:

– Такая сногсшибательная красота снаружи, и красота внутри тоже, тут мы с тобой единодушны… а не может ли быть так, что есть еще одно «внутри», под тем «внутри», которое ты видишь?

Я покачал головой.

– Не думаю, чтобы она стремилась кого-то обмануть.

– Э-э, мы все только этим и занимаемся, мой юный друг! Мы все обманываем. Кто-то обманывает весь мир, любого встречного. Кто-то обманывает лишь избранных – жен, любовниц, матерей, отцов. А кто-то обманывает исключительно самих себя. Но никто из нас не бывает постоянно честен со всеми, ни при каких обстоятельствах. Черт возьми, нужда обманывать – это лишь одно из многих проклятий нашего несчастного рода.

– Что ты пытаешься сказать мне о ней? – спросил я.

– Ничего, – ответил он, и его напряжение неожиданно улетучилось. Он откинулся в кресле. – Ничего.

– Ты что такой скрытный?

– Я?

– Скрытный.

– Почем я знаю, – отрезал он. На его невероятном лице лежало самое загадочное выражение, какое я видел в жизни.

Простаки подошли к двенадцатому загончику. Это были две парочки, всем по двадцать с небольшим, у девиц – прически а-ля паж, затвердевшие от лака, и чересчур много косметики на лице, на парнях – брюки в «шашечку» и расстегнутые рубашки – четверка деревенских грамотеев. Одна из девиц, толстуха, взвизгнула от страха, увидев Джоэля Така. Другая взвизгнула потому, что взвизгнула ее подружка, и парни обняли их, защищая бог весть от какой беды – точно Джоэль Так вот-вот выскочит из своего загончика, намереваясь не то сожрать, не то изнасиловать их.

Пока простаки обменивались впечатлениями, Джоэль поднял книгу и углубился в чтение, не обращая внимания на их вопросы. Он укрылся за броней собственного достоинства – такой прочной, что она казалась осязаемой. Его чувство собственного достоинства было таким, что проняло даже простаков, заставив их в конце концов устыдиться и уважительно умолкнуть.

За ними подошли еще простаки. Я задержался там на минуту, наблюдая за Джоэлем и вдыхая аромат нагретого солнцем холста, опилок и пыли. Затем я опустил взгляд на тот клочок земли, усыпанной опилками, между канатом и платформой. И снова мне явились образы разложения и смерти, но, как я ни старался, я никак не мог точно решить, что означают эти темные ощущения. Только у меня опять возникло тревожное чувство, что скоро эту грязь разворошат лопатой, чтобы вырыть могилу для меня.

Я знал, что еще вернусь сюда. Когда ярмарку закроют на ночь. Когда уроды разойдутся. Когда палатка опустеет. Я тайком проберусь, чтобы снова поглядеть на это зловещее место, чтобы коснуться земли ладонями, чтобы попытаться вырвать у сконцентрированной здесь психической энергии более четкое предупреждение. Я должен был вооружиться против надвигающейся опасности, а сделать это я смогу, только когда буду точно знать, в чем заключается эта опасность.

Когда я покинул «десять в одном» и вернулся на проезд, небо было уже такого же сумеречного цвета, как и мои глаза.

Это был предпоследний вечер работы ярмарки, к тому же вечер пятницы, поэтому простаки задержались дольше, чем обычно, и ярмарку закрыли позже, чем накануне вечером. Было почти полпервого ночи, когда я убрал с силомера плюшевых медвежат и, сгибаясь под грузом монет, звеневших при каждом моем шаге, направился на луг, к трейлеру Райи.

Луна освещала облака, окрашивая их резные края чистейшим серебром. От этого ночное небо казалось украшенным кружевами.

Райя уже отпустила всех остальных своих подчиненных-кассиров и теперь дожидалась меня. Одета она была почти так же, как и накануне, – бледно-зеленые шорты, белая футболка, никаких украшений. Украшения были не нужны ей – ее красота и без всяких драгоценностей сияла ярче, чем бог весть сколько алмазных ожерелий.

Она была не в настроении беседовать – лишь отвечала на мои слова, да и то односложными фразами. Она приняла деньги, убрала их в шкаф и вручила мне половину дневной выручки. Я сунул деньги в карман джинсов.