Судоходство в пролет - Страница 15

Чтобы катались по дворам и не тачки хапали, а сразу, не глядя, забирали такие домики и увозили за городскую черту, на неведомые стоянки. Потому что там заведомо замышляется, совершается или обсуждается преступление.

Я в Москве.

Мне немного недостает привычной микроскопии.

Волею провидения я живу сейчас на самом что ни на есть девятом этаже, тогда как дома привык обитать на втором.

И мне, конечно, несколько не с руки наблюдать за явлениями с поднебесного балкона. Благодаря которому даже окурки мои уподобляются падающим звездам и побуждают загадывать разнообразные желания: например, чтобы они не попали кому-нибудь в глаз или, наоборот, попали за шиворот.

Кроме того, конечно, затягивает бездна.

Когда-то я читал сомнительную статью о юношеских стихах Карла Маркса, которому хотелось устремиться в бездну или куда-то еще – короче, вниз, в заведомо нехорошее место, и увлечь за собой всех окружающих.

Так вот на балконе я понемногу начинаю постигать этот Капитал.

Ну, не настолько, чтобы хотеть увлечь кого-нибудь за собой. Я вообще по натуре одиночка.

Но тем не менее.

Дома, в Питере, этого нет. Там сразу видно дно, где и Карл Маркс, и ему подобные кто бродит, а кто лежит.

Зашел на московский товарно-денежный рынок, он же вещевой-пищевой. В принципе, от питерского мало чем отличается.

В культурном, современного вида павильоне прислушивался к дискурсу.

Участвовали: продавщица пятьдесят последнего размера, охранник с мобилой, некто Леша и прочие персонажи. Все одновременно и как бы в режиме диалога:

– Э-эх! Спать хочу! Холодно в городе! Любви хочется, детектива!

– Блядь, загадили нам все, козлы…

– Домой!

– Слушай, беги уже за шаурмой, мне холодно.

– Что-то у тебя нет ничего святого, Леша!

– А чего?

Иногда со сторонней подачи смотришь фильмы, которых сам никогда бы не посмотрел. Нет, все замечательно, никаких претензий, ни к кому – просто существуют явления (книги, фильмы, люди), которых не должно быть. Звезды легли, и карты легли, и я осведомился в существовании на свете фильма «Близость» и его героев, которые тоже все легли, попеременно, друг с дружкой, в режиме копуляции жгутиковых организмов.

Там было высокое креативное начало со сладкой, по утверждению Джулии Робертс, спермой, которое (начало) мне в итоге захотелось навсегда где-нибудь запереть в креативной студии и не выпускать, пока не наступит смертельно опасный спермотоксикоз.

Там было животное начало в лице ебливого доктора (я лично оскорбился за всех докторов), которого переводчик то и дело называл то травматологом, то дерматологом, и было вообще непонятно, когда он работает и как. Создалось впечатление, что он купил свой диплом в переходе метро вместе с больничным листом, под покровом которого и шляется по шалманам.

Этот доктор хотел знать про Джулию Робертс все – где она кончила, с кем, на каком лежаке, в какой позе, сколько раз и какова на вкус сперма творческого начала, о чем и было исправно, через запятую ему доложено послушной Джулией Робертс, в режиме раскаяния и сострадания, от чего звериное докторское начало осатанело и впало в прострацию.

Вообще, партнеры в этом кино менялись местами с удивительной скоростью. Вот они вместе, но вот как будто что-то произошло, чего нам не показали – так, ерунда, месяца полтора миновало, и они уже поменялись местами, и так много раз.

Доктора к концу фильма мне захотелось лишить диплома и высечь, просто так. На Сенной площади, но в Москве нет Сенной площади.

Короче говоря, мир изменился. Еще вчера я не догадывался о существовании в мире такого кино, а сегодня уже знаю наверняка. По сюжету победило животное докторское начало, но по жизни-то – креативное, ибо на выходе образовался фильм.

В продуктовом магазине – шекспир всерьез и надолго.

Кассирша:

– Гамлет, ты чего такой сердитый с утра?

– Да-а… Я когда сердитый, вот так делаю: ррррррррррр. А у нас еще есть мальчик, его Отелло зовут, он двинутый немножко. Он, когда сердится, тоже вот так делает: ррррррррррррррр.

Посетил московского дядю. Дядя был на удивление трезвый и даже не с бодуна, хотя какие-то мысли при виде меня в нем закопошились, но были убиты в зародыше.

Тогда его пробило на медицинские истории. Он много лежал в больницах и сохранил отрывочные впечатления. Все истории вроде забавные, но какие-то незавершенные.

Например, про деда, которого сдала в больницу внучка. Сдавая, очень спешила и удалилась почти бегом; никто не понял, с чего бы это, а потом еще больше удивились, когда деда раздели и на нем объявились огромные семейные трусы с резинками на штанинах. Специально подшитыми, чтобы обтягивали ноги. Но потом все разъяснилось – и бегство внучки, и резиночки, потому что дед обделался и с хохотом начал метать дерьмо в стенку.

Там же лежал еще некий армянин по имени, если я правильно уловил, Айрик.

Всех развлекал; однажды пошел в душ и вышел оттуда распаренный весь, с полотенцем, накрученным на голову, как тюрбан.

И пьяный сторож при виде тюрбана немедленно заинтересовался:

– Ты турка?

– Турка, турка.

– А вы, турки, вот так вот молитесь, да? – И сторож сложил руки в благочестивую лодочку.

– Так, так.

– А мы, русские, вот так, – и сторож не вполне метко ударил себя в лоб и в живот. – А выпить у тебя, турка, что-нибудь есть?

– Есть, конечно.

Айрик пошел в палату, вернулся со стаканом одеколона.

– Это что?

– Это наш особый турецкий коньяк.

Сторож выглотал стакан, крякнул, утерся и задыхающимся голосом спросил, нет ли у турки второго стакана турецкого коньяка… Ну и все в таком духе. Ладно. …Под занавес меня нынче все-таки вынесло к Кремлю, в отличие от Венички Ерофеева, а на Курский вокзал не вынесло, и я полюбовался, и на Христа Спасителя поглядел – в общем, отметился. Ночью – домой.

Наполнился впечатлениями, делиться которыми не особенно интересно. Но зато захотелось отвлеченно порассуждать, пообобщать, наметить аналогии и параллели.

Есть такая порода людей, которые предпринимают разного рода действия, и каждый их шаг, взятый отдельно, представляется разумным и житейски осмысленным. Однако при рассмотрении в совокупности и перспективе эти шаги свидетельствуют о вопиющем слабоумии.

И мне давно хочется обозначить это психологическое уродство каким-то очень общим, емким термином, соотнести процесс с медицинской патологией. В сознании, как и в физическом организме, может иметь место хроническое воспаление с хроническими гнойными выделениями. Это одна ситуация, когда речь идет о процессе с окончанием на «-ит». А я все больше сталкиваюсь с похожими, но отличными случаями, когда налицо хроническое перерождение с распадом и образованием полостей, некая наследственная дегенерация. Такие процессы оканчиваются на «-оз».

То есть с окончаниями все понятно, а вот с корнями – беда.

Буду подбирать. Потрачу на это остаток жизни.

Наконец я свободен!

Мне выдали болотную бумагу, поставили в красное чернильную татуировку и попросили двести рублей.

Я-то думал, что все будет куда драматичнее. Чего, помимо разводов, ожидать в пролетарском районе, где выпивки десять точек на триста квадратных метров, да два круглосуточных «Нормана», да прочее круглосуточное, а роллы и суши задыхаются, доживая последние дни?

Мне виделись плачущие дети, рисовались траурные смокинги на молчаливых родственниках и гостях.

Белый десятидверный лимузин, украшенный куклами-трансформерами и матросскими лентами с надписью «Балтика-9».