Суд Линча - Страница 14

– Теперь долго ты не будешь спать на этой подушке. Тебе и подушку дадут новую, и нары, почище твоей кровати, – спокойным голосом стал объяснять Елисеев. – Ты меня узнал?

– Узнал, Николай Иванович.

– А вы говорите, он вдребадан, не вспомнит. У него память лучше, чем у вас, – засмеялся Елисеев.

– Товарищ капитан, в последнее время вы часто снились мне. Я вас как будто ждал и боялся. Этот инцидент всю жизнь меня угнетает. Я не героем стал, а калекой. Так я хотел этого паразита, фронтового друга отца, задушить собственноручно, но… я очень трусливый, у меня не хватило мужества пойти заявить в милицию, что все это не так было. Совесть мучает, а ничего не могу сделать.

– Да, убить человека – большой грех, всю жизнь будет мучить совесть, – подтвердил Елисеев.

– Убить? – удивился Петр. – Если бы я его убил, я вообще бы сошел с ума. Меня мучает то, что я стал липовым героем, якобы блестяще выполнившим свои воинские обязанности, а в самом деле из-за корыстных намерений нарушил устав и правду об убийстве никому не говорил.

– Постой, постой! – прервал Петра Елисеев. – Как это не ты стрелял в него?

– Когда я им дал знак фонарем и они из леса пошли ко мне…

– Кто они?

– Этот нарушитель и Никанор Иванович, у меня руки задрожали. Боялся, что с высоты промахнусь, слез с вышки и решил стрелять из положения лежа. Все равно промахнулся, чуть задел ему левое плечо.

– А потом?

– А потом бросил винтовку, как последний трус, и убежал. Оттого и ранение ноги сзади. Потом услышал еще выстрел, но это не в меня стреляли. Это Никанор уложил этого нехорошего человека.

– А когда же ты из винтовки стрелял и попал ему в глаз?

– Это когда уже он был мертв. Никанор Иванович позвал, даже приказал подойти, взять винтовку и стрелять ему в лоб. Я боялся к нему подойти, думал, он опять в меня выстрелит. А Никанор Иванович говорит: «Не бойся, он уже мертв!» Все же у меня руки задрожали, в лоб не попал, а попал в глаз.

– Ну и дела! – Елисеев встал и пошел к выходу, открыл входную дверь и пригласил двоих, ждавших его на лестничной клетке, людей.

– Ну, липовый герой, тебе одеваться нечего, ты даже обутый уже, сейчас пойдешь с нами и расскажешь все это поподробнее. – Затем Елисеев обращается к Павлу. – Квартиру опечатать надо? Ведь он не скоро вернется сюда.

– Не стоит. В этой квартире прописана еще его жена. Она ушла от него, живет сейчас у родителей. Юридически теперь она хозяйка этой квартиры.

По улице идут Павел Антонов и Лариса. У обоих грустные лица.

– Ты говоришь, лет пять не заходила к нему домой? – спрашивает Павел у Ларисы.

– Да, как он отобрал у меня ключи, я к нему больше не ходила. За ним я следила постоянно, но издали, чтобы он не увидел меня. Все ждала, что он опомнится, ему надоест эта холостяцкая жизнь, и сам подойдет ко мне с извинениями. Ведь я его, паразита, до сих пор люблю. Он был моей первой любовью и, наверное, последней. Я теперь почти старуха, и еще буду ждать, пока он срок отбудет. А большой дадут ему срок?

– Убийство человека по предварительному сговору, нарушение уставных обязанностей, кто его знает, что еще припаяют. Я-то не юрист, не знаю. Видимо, большой.

– А ключи от квартиры ты у него не отобрал?

– Его квартира, видимо, давно не запиралась. Ни замков, ни ключей и ничего, что было при матери, не осталось. Ты купи замок, найми мастеров, пусть отремонтируют дверь. Когда в первый раз туда пойдешь, возьми кого-нибудь с собой, я боюсь, ты там в обморок упадешь. Можешь туда переехать жить, можешь в наем отдать. Квартира теперь твоя. Я тороплюсь вернуться в Москву, найти хороших юристов, проконсультироваться. Если нужно, хороших адвокатов нанять. Я даже не знаю, с какого времени нанимают адвокатов: когда идет следствие или когда дело передадут в суд.

Лариса вдруг заплакала.

Павел стал успокаивать ее.

Прошло еще пять лет…

В углу небольшой комнаты в доме Павла Антонова за письменным столом сидит дочь Антонова Маша и делает уроки. Мать стоит над изголовьем дочери и наблюдает. Дочь решает вслух:

– Два плюс пять плюс семь будет четырнадцать и два в уме, будет шестнадцать. Тысяча шестьсот тридцать четыре, правильно?

– Молодец, дочка, правильно. Теперь собери все в портфель, пойдем папу встречать.

– Куда? На вокзал?

– Нет, доченька, на вокзал не успеем. Возле дома мы его подождем.

– Я его попросила из Риги привезти мне что-нибудь вкусненькое. Что там есть такое, чего у нас нет?

– Рижский бальзам в таких глиняных бутылках, но это для взрослых, не для тебя. А тебе папа найдет что-нибудь вкусное, привезет.

Тут раздается звонок в дверь.

– Ну вот и папа приехал, видимо, брал такси, в метро так быстро бы не успел, – сказала Антонина и пошла открывать дверь. Дочь побежала за ней.

Вошедший в коридор Павел поцеловал жену, затем подбежавшую дочь поднял на руки, поцеловал и отдал ей небольшой дорожный чемоданчик, с которым он ездил в командировку, а сам стал раздеваться, переобуваться.

– Вот, Машенька, иди открывай, там тебе гостинцы есть.

Маша побежала с чемоданчиком на кухню и вскоре закричала:

– Ой, жвачки! И как много! Я в классе всех подруг угощу. А эта коричневая бутылка – рижский бальзам, папа?

– Ты это не трогай, дочка. Это не для детей.

– Ну как прошел семинар? – спросила Антонина.

– Весьма полезно. Я в своем докладе разнес в пух и прах тех консерваторов, которые цепляются за все старое, якобы уже не раз опробованное, боятся всяких новаций. Три дипломные работы моих студентов, что я представлял, решили внедрить в производство. Нашлись смельчаки, не боялись, решили внедрить. Согласились со мной, что это окупится очень быстро.

Пока Павел рассказывал жене о результатах своей поездки, он уже разделся, и они вместе с женой прошли на кухню. Там дочь уже достала вазу из серванта и все жвачки: кубики и кирпичики в невзрачной обертке, но для московских детей – диковинка, собирала в нее.

– Теперь слушай, Паша, и не ругай меня, что это письмо я не показывала тебе три дня назад, перед поездкой, была уверена, что ты, прочитав его, не поедешь на семинар.

– От кого письмо, от Петра?

– Нет, от Ларисы.

И вот Павел Семенович сидит на откидной скамейке в коридоре вагона держит в руке это письмо и мысленно ругает брата: «Ах Петр, Петр, почему ты выбрал такой путь?»

К нему подходит проводница и спрашивает:

– Сейчас буду чай подавать, вам опять три стакана без сахара?

– Да, доченька. У меня диабет, я сахар не употребляю, у меня заменитель.

Встает Павел Семенович и уходит в купе. Пассажиры на верхних полках спят, на нижней лежит пожилой мужчина и читает книгу. Увидев вошедшего Павла с грустным лицом и с клочком бумаги в руке, он заговорил:

– Вы второй день читаете этот клочок бумаги и шибко расстраиваетесь. Семейные неурядицы?

– Угадали. С братом плохо.

– Сейчас редко кто за брата так глубоко расстраивается, так убивается. Видимо, очень любите своего брата?

– Мы близнецы.

– Да! У близнецов совершенно иная карма.

В кабинете начальника лагеря сидит Павел и беседует с майором, начальником лагеря, с мужчиной средних лет с черными волосами, с густыми бровями и усами.

– Значит, он не желает отсидеть свой срок? – спрашивает Павел.

– Нет. Что-то другое его угнетает, то ли совесть, то ли чувство вины, а вероятнее всего, это последствия алкоголизма. Ведь он, по рассказам жены, в последние годы вольной жизни опустился до некуда. При этом человек полностью деградирует. Сейчас у него тяги к спиртному нет, но сознание еще долго останется сдвинутым.

– В момент подобного затмения он старается покончить с жизнью?

– Сейчас уже ребята выбили эту дурь из его головы. Он парень трусливый, а ребята здорово напугали. С воспитательной целью его привязали к кровати, чтобы он швы на животе не повредил, хотя рана у него небольшая: тупым ножом хотел живот распороть, но только кожу повредил, а кишки не задел. В таком положении они его хорошенько отлупили и напугали, мол, если он еще раз вздумает на себя руки наложить, они его отлупят до смерти.