СТРАНА ТЕРПИМОСТИ (СССР, 1951–1980 годы) - Страница 14
То Ксеня устраивала бой подушками после отбоя, ТО РАССКАЗЫВАЛА СТРАШНЫЕ СКАЗКИ, КАК В ДЕТСТВЕ. Ее, как нарушительницу лагерного режима, выставляли в наказание в одной ночной рубашке и босиком в пионерской комнате, где было не жарко. Стуча зубами, она, однако, из упрямства не просила прощения. В тихий час, когда положено было спать, она, изображая из себя почтальона, бегала с записками от девчонок к мальчишкам и обратно. Их спальни разделяла пионерская комната, в глубине которой находились комнатушки воспитательницы и вожатого.
Но самое опасное предприятие она затеяла в то последнее лето, когда разбудила, предварительно договорившись об этом, несколько надежных девчонок и мальчишек после полуночи. Они, как тени, выскользнули из домика, а потом и с территории лагеря и пошли бродить по другим лагерям, нарушая запреты. Топтали траву, рвали цветы и купались вволю. Под утро, замерзнув, разожгли костер на берегу. Тут-то их и накрыл сторож. Разгорелся сыр-бор. Их пытались уличить в том, чего они не делали. Администрация лагеря никак не могла поверить, что подростки просто резвились на свободе, а не курили, не пили и не целовались. Ксеню едва не сослали домой. Сначала она обрадовалась, но страх предполагаемого наказания вскоре погасил радость. В конце концов эту суровую кару отменили, так как администрация не осмелилась на такой – из ряда вон – шаг. Хотя случай был экстраординарный – за все время существования пионерлагеря. Но директор пионерлагеря была дальней родней отца, и дело прикрыли.
В пионерлагере в 12 лет ей впервые пришла мысль о смерти. Все спали, а она, как всегда, мечтала. И вдруг в ее детские мечты ворвалась страшная мысль: ведь когда-нибудь родители состарятся и умрут. Ведь умерла же бабушка Надежда! А потом… потом… Неужели и она, Ксеня, тоже умрет? Она заплакала так горько, как давно уже не плакала, разве когда родители зарезали Тегу. Впервые она ощутила себя почему-то жалкой и одинокой. Такой большой мир, так много людей, а она одна, и ей страшно, и некому ее пожалеть, обнять, поцеловать. Только бабушка Надя ласкала и миловала любимую внучку. Матери некогда было разводить нежности, она почему-то держала дочку в строгости, полагая, что так и надо воспитывать строптивую деточку. Ксеня тоже не ласкалась к родителям и дичилась, если кто-то из взрослых делал попытку ее погладить, допустим, по голове.
Примечание: ХХI век. Были в пионерлагере костры, были танцы для старших отрядов, но не было такого, как в фильме «Взвейтесь кострами, синие ночи!» Не было махрового блядства пионервожатых и даже начальницы пионерлагеря. Гнусное вранье! А книга Юрия Полякова «Гипсовый трубач»?
В то последнее Ксенино лето к ней впервые пожаловали родители, чтобы навестить, а заодно продемонстрировать новое приобретение: бирюзовую «Волгу», последний кирпичик в пирамиде, именуемой достатком. Надо было видеть, как автомобиль – редкая и роскошная вещь по тем временам – возвысил родителей в собственных глазах, да и в глазах окружающих тоже. Даже походка у отца стала другой: он не шел, а шествовал – его распирало от гордости, от довольства собой. Ну, как же! В детстве – деревенская голытьба, ни одежды, ни обуви хорошей не имел, донашивая обноски старших братьев. Зато теперь! Ого-го-го, каких высот он достиг! Высокая должность, главный механик в большом гараже, достаток в доме, добротная одежда и предел мечты – собственная машина.
Отец мягкой чистой фланелькой смахивал одному ему видимые пылинки с кузова «Волги», обходя ее вроде бы небрежно и привычно со всех сторон, а на самом деле в глазах его сиял детский восторг, который он и не пытался скрывать. Мать усаживалась на переднее сиденье, расправляя старательно – двумя пальчиками – новое шифоновое платье с многочисленными оборочками. И выпрямлялась, устремив взор вперед и сделав губы бантиком. Этакая важная дама из высшего общества, бывшая босоногая, тоже деревенская девчонка. Как пелось в небезызвестной песне: «кто был никем, тот станет всем». До появления машины мать вела себя проще и не посматривала с таким, несколько высокомерным выражением лица на окружающих, ловя их завистливые или искренне восторженные взгляды, и не разговаривала таким, несколько снисходительным тоном, соблюдая дистанцию.
Родители забрали ее за несколько дней до окончания срока пребывания в пионерлагере в деревню под Красноярском, к тете Лизе, отцовской сестре. Через два года на третий они отправлялись из Норильска на курорт, но перед дальней дорогой обязательно навещали тетю Лизу – не потому, пожалуй, что отец сильно скучал по ней, а просто подышать целебным деревенским воздухом, попить парного молочка и поесть первых огурчиков с грядки. Теперь прибавилась более веская причина: в небольшом уютном сарайчике стояла «Волга». Пусть недолго, но покататься на ней, щегольнуть красавицей перед родственниками, которых и в деревне, и в городе было немало. Отец был родом из этих мест.
К выездам готовились весьма торжественно. Пока мать наглаживала сорочку отцу, готовила свой очередной сногсшибательный наряд из дорогой модной ткани и Ксенино шелковое платье, которое сшили, чтобы она не выглядела замарашкой рядом с родителями, отец обихаживал машину. Он мыл и протирал ее до блеска, без конца что-то смазывал и прочищал. Наконец, все было готово. Ксеня терпеть не могла эти выезды, эту невыносимую процедуру родственных объятий и поцелуев, бесконечных разговоров об одном и том же. Обычно она старалась улизнуть куда-нибудь, «запропаститься», как выражался отец. Иногда они, так и не докричавшись ее, уезжали. Иногда находили, и, предварительно поддав ей тяжелой рукой по мягкому месту, отец запихивал-таки ее в машину. Забившись в угол заднего сиденья, надув губы, она чувствовала себя стреноженной. Иногда отец предлагал сестре:
– Может, тоже поедешь?
Та, поглядев на свои мозолистые крестьянские руки, штопаное-перештопанное платье, невесело усмехалась.
– Куда уж мне! В таком тряпье…
Отец хмурился, а мать обидчиво поджимала губы.
– Ну, что ты, Лиза, вечно прибедняешься? Одеть нечего, что ли? Я же тебе почти новое платье подарила…
Тетя Лиза молчала, пряча глаза: то платье уже уплыло к одной из дочерей – на выданье, как говорили в деревне.
– Да и огород у меня… – роняла она устало, видя, в какое неловкое положение поставила брата с женой.
Родители в очередной раз укатили на курорт – в бархатный сезон, как они говорили, оставив Ксеню в деревне. Сентябрь она проучилась в деревенской школе. С тетей Лизой ей жилось привольнее, чем дома – под вечным надзором. Тут уж она давала себе волю: и уроки почти не учила, и носилась целыми днями с деревенскими девчонками и мальчишками, и купалась до озноба в Енисее, хотя вода была уже по-осеннему холодна. Но и тете Лизе помогала: полола в огороде грядки, носила воду из Енисея на коромысле, кормила и поила курей, собирала яйца из-под них, даже попробовала корову доить, но Буренка ей не далась.