Сто тайных чувств - Страница 65

— Тебе не нужно втягивать живот. — Он придерживает тюлевую занавеску, — ты и так потрясающе выглядишь. И всегда выглядела. Мне всегда нравилось на тебя смотреть.

— Болван!

— Что?! Мы, между прочим, все еще женаты!

Я бросаю в него скомканный носок. Он уворачивается, отпуская занавеску, которой, по всей видимости, лет сто, потому что от удара носка она разрывается — пуф! — и тоненькие клочочки взлетают в воздух.

Мы молча созерцаем урон. Я чувствую себя сорванцом, угодившим бейсбольным мячом в соседское окно.

— Ай-яй, — хихикаю я, прикрыв рот рукой.

Саймон качает головой.

— Плохая девчонка.

— Это ты виноват!

— Почему? Это ты бросила носок.

— А ты смотрел!

— Я и сейчас смотрю.

И вот я стою перед ним совершенно голая, отмораживая себе зад.

Я бросаю в него другой носок, потом рейтузы, потом велюровую рубашку, потом ночную сорочку. Сжимая в руке тапок, я подскакиваю к Саймону и колочу его по спине. Он хватает меня за руку, и мы оба падаем на постель. Мы катаемся и боремся, толкаемся и пихаем друг друга, радуясь тому, что найден наконец предлог вот так, беспечно, возиться. А когда мы выдыхаемся от этой шутливой борьбы, то глядим друг другу в глаза, молча, без слов, без улыбки. И бросаемся друг другу в объятия, — словно пара волков, соединившихся после долгой разлуки, ищущих то, что некогда их объединяло: запах кожи, вкус слюны, гладкость волос, изгибы позвоночника, все бугорки и складки, которые знаешь на ощупь и теперь открываешь снова. Он нежен, я неукротима, и мы оба падаем в бездну, пока все воспоминания о том, кем мы были до этого мгновения, не улетают прочь, ибо мы есть одно целое.

Когда я выхожу во двор, Кван одаривает меня одной из своих невинно-многозначительных усмешек.

— Либби-я, почему ты улыбаться?

Я смотрю на Саймона и отвечаю:

— Дождя нет.

Не важно, сестра она мне или нет, я благодарна ей за то, что она вытащила нас в Китай.

На земле лежит открытый чемодан, битком набитый всякой всячиной. По словам Кван, все это Большая Ма завещала Ду Лили — все, кроме деревянной музыкальной шкатулки, пискляво играющей мелодию песенки «Дом на просторах». Я достаю фотоаппарат и начинаю снимать.

Кван достает из чемодана первый подарок. Мы с Саймоном выдвигаемся вперед, чтобы разглядеть его получше. Это ловушка для тараканов.

— В Америке, — объясняет она Ду Лили с серьезным выражением лица, — они называют это «отель для тараканов». — И показывает на ярлычок.

— Ба! — удивляется Ду Лили. — Американцы такие богатые, что у них есть кукольные домики для насекомых! — Она покачивает головой, поджимая губы в пролетарском негодовании. Я перевожу ее слова Саймону.

— Да, а еще американцы кормят их разными вкусностями, — Кван открывает дверцу «отеля» и заглядывает внутрь, — и еда такая хорошая, что они не хотят уходить и остаются навсегда.

Ду Лили шлепает ее по руке, сделав вид, что рассердилась.

— Ты такая вредная! Ты думаешь, я не догадалась, что это такое? — И взволнованно обращается ко мне. — У нас в Китае тоже такое есть. Мы берем побеги бамбука, разрезаем их, используем сладкий сок. Мы с твоей сестрой вместе их резали. У нас в деревне проводились состязания: поглядеть, кто больше поймает всяких паразитов — мух, крыс, тараканов. Твоей сестре всегда удавалось наловить тараканов больше всех. А теперь она пытается одурачить меня.

Кван разворачивает новые подарки, — купленные, по всей видимости, в магазине спорттоваров. Сначала появляется огромный рюкзак. «В нем можно носить кирпичи, еще много карманов — по бокам, снизу, там, сям, гляди. Открываешь — ой, что там?» Она вытаскивает переносной очиститель воздуха, туристический примус, аптечку, надувную подушку, пищевые пакеты, пакеты для мусора, термическое одеяло, и — «О! Невероятно!» — еще кучу вещей: водонепроницаемый спичечный коробок, зажигалку и швейцарский армейский нож с зубочисткой, «очень практичный». Словно девушка с фирмы «Эйвон Леди», Кван объясняет предназначение каждого предмета.

Саймон изумленно разглядывает кучу.

— С ума сойти! Как это пришло тебе в голову?

— Газета, — отвечает Кван, — у них есть статья про землетрясение. Если будет сильное, это нужно, чтобы выжить. В Чангмиане, как ты видеть, не надо ждать землетрясение. Нет ни света, ни воды, ни отопления.

Кван вытаскивает из чемодана пластиковую коробку — в такой обычно хранят всякую дребедень под кроватью, — и на свет божий появляются перчатки для работы в саду, теплые стельки, рейтузы, полотенца, футболки. Ду Лили вскрикивает, вздыхая и причитая, что Большая Ма так и не смогла насладиться этим добром. Я фотографирую Ду Лили в окружении ее наследства. На ней надеты модные солнечные очки и бейсболка со словом «Чемпионы», усыпанным стразами.

После скромного завтрака из риса и пикулей Кван выносит во двор кипу фотографий, запечатлевших тридцать два года ее жизни в Америке. Они с Ду Лили садятся на лавочку и начинают их рассматривать.

— Смотри, — говорит Кван, — это Либби-я, ей здесь шесть лет. Правда, она миленькая? Посмотри, какой на ней свитер! Я сама его связала, перед тем, как уехать из Китая.

— А эти белые девочки, — спрашивает Ду Лили, — кто они?

— Ее одноклассницы.

— А за что их наказали?

— Наказали? Их не наказывали.

— Тогда зачем они надели эти высокие бумажные колпаки?

— А-ха-ха-ха! Да-да, высокие колпаки, чтобы наказывать контрреволюционеров! Так вот как они выглядят! В Америке чужеземцы надевают их, когда отмечают дни рождения, а еще Новый год. А это день рождения Либби-я. Это такая американская традиция. Одноклассники дарят подарки, ничего полезного, так, безделушки. А мама печет сладкий пирог и втыкает в него горящие свечи. Дитя загадывает желание, и, если ей удастся задуть все свечи разом, желание сбудется. А потом дети съедают сладкий пирог, сладкие конфетки, пьют сладкую шипучку, — так много сладкого, что язычки прилипают к нёбу и они больше не могут проглотить ни кусочка.

Ду Лили удивляется:

— Ого! Праздник на каждый день рождения? Волшебство, чтобы сбылось желание? Почему американцы все время хотят чего-то, ведь у них и так всего полно? А мне вот и не нужен праздник. Одного желания раз в двадцать лет было бы достаточно…

Саймон отводит меня в сторону:

— Прогуляемся?

— Куда?

Мы выходим со двора, и он показывает мне туннель между гор — проход в другую долину.

Я грожу ему пальцем, словно учительница младших классов:

— Саймон, ты же больше не думаешь о той пещере, правда?

Он делает вид, что обиделся:

— Я? Нет, конечно! Я просто решил, что было бы неплохо пройтись. Нам есть о чем поговорить.

— Ой, о чем же это? — игриво спрашиваю я.

— Ты знаешь. — Он берет меня за руку.

Я кричу через стену:

— Кван! Мы с Саймоном идем гулять!

— Куда?

— Так, по окрестностям.

— Когда вернетесь?

— Когда-нибудь.

— Я должна знать, когда мне начинать волноваться.

— Не волнуйся. — А потом, прикинув, куда мы могли бы отправиться, я добавляю: — Если через два часа мы не вернемся, звони в полицию.

Из-за стены доносится ее голос, весело сообщающий Ду Лили:

— Они сказали, если потеряемся, звони в полицию. Как позвонить? У нас нет телефона…

Мы шагаем молча, держась за руки. Я думаю над тем, что сказать. Я не собираюсь довольствоваться физической близостью. Я хочу, чтобы мы снова стали близки духовно… Так, со своими невысказанными мыслями, мы направляемся к каменной стене, которая отделяет Чангмиань от другой долины. Мы блуждаем по узеньким проулкам, петляющим среди соединенных между собой домов, извиняясь перед семьями, которые таращатся на нас с нескрываемым любопытством, а потом извиняясь снова, когда они бегут к дверям, предлагая нам купить у них монеты — тусклые зеленые кружочки, которым, как они уверяют, по меньшей мере пятьсот лет. Я делаю пару снимков, придумывая название, которое подошло бы им: «Аборигены присматриваются к чужакам». Мы заглядываем во внутренние дворики — там сидят старики с сигаретами в зубах, женщины с малышами на руках. Толстенькие щечки детей горят на холоде. Мы проходим мимо пожилой женщины с огромной вязанкой хвороста на плечах. Мы улыбаемся детям. У некоторых волчья пасть, у других — косолапость. Я спрашиваю себя, не является ли это результатом браков между близкими родственниками. Мы смотрим на них одними глазами — глазами пришельцев с другой планеты. И все же мы понимаем многое по-разному, ибо я содрогаюсь при виде страданий, думая о жизни, которая когда-то была у Кван, которая могла бы быть у меня. А Саймон говорит: