Стихотворения и поэмы - Страница 66
Изменить размер шрифта:
212. «Если можно было бы смерть выбирать…»
Если можно было бы смерть выбирать,
Этим днем все ошибки сгладивши,—
Думаю, что хорошо умирать
На тропе из Жабежа в Адиши.
Там, легко обогнав человеческий рост,
Горных трав золотятся вершины,
Этот луг, до которого ты не дорос,
Он, как младшего брата, обнимет — он прост —
Рост твой двухсполовиноаршинный!
213. ГОРЕЦ
Сказал, взглянув неукротимо:
«Ты нашим братом хочешь быть,
Ты должен кровью побратима
Свое желание скрепить».
И кровью гор, морозно-синей
Кипел ручей, высок и прям.
«Ты, горец, прав! Клинок я выну —
Я буду верный брат горам!
Пускай на рану льет отвесно
Простая горная струя,
Пускай сольется с кровью трезвой
Кровь опьяненная моя».
214–216. АЛЬПИНИСТЫ
1. «Ползут по расщелинам колким…»
Ползут по расщелинам колким,
Идут в коридорах опасных
Иль фирном отвесным, тяжелым,
Иль гребнем смертельным и долгим,
В уступах крошащихся, красных
Вбивают крючья на голых,
Нависнувших скалах они.
Герои, безумцы, провидцы!
Потратил я молодость даром:
Не шел я небес рубежами,
Как вы, одержимые высью,
И вот, высотой не богат,
Я вижу и плачу от мысли,
Что путь мой над скалами замер,
Что мой ледоруб не вонзится
Ни в ребра бессмертные Шхары,
Ни в гребень неистовой Шхельды,
Ни в белый, как смерть, Чалаат!
2. «Когда приносят альпиниста…»
Когда приносят альпиниста —
Обвалом сломана нога, —
Его кладут в траве душистой,
А он тоскует по снегам.
Друзей заботы, полдень чудный —
Всё говорит ему: смирись,
А он всё помнит траверс трудный,
Восторг упорства, лед и высь!
3. «Врубаясь в лед, под воем вьюжным…»
Врубаясь в лед, под воем вьюжным,
С корой морозной на плече,
Они идут веревкой дружной,
Над ними снег дымится, кружит,
Вершина ближе — гребень уже,
Зачем всё это людям нужно —
Блаженный, страшный путь — зачем?
Вершина! Сердце отдыхает,
И странный мир со всех сторон
Лежит под ними, в тучах тает,
И подвиг воли завершен:
Как знать, что он обозначает?
Так, бурей чувств ошеломлен,
Рожденный ночью стих не знает,
Какое утро встретит он,—
Но, жизни радуясь, играет…
217. ИСПАНЦЫ ОТСТУПИЛИ ЗА ПИРЕНЕИ
Не могу прикоснуться к перу,
Словно полны чернила заклятий,
А в глухом иностранном бору
Лишь о войнах выстукивал дятел.
Только видятся женщины мне
Среди зимней дороги скалистой,
Только дети, упавшие в снег,
Только рощ обгоревшие листья.
И о пепельных, полных седин,
Так пронизанных порохом рощах,
И о людях, молящих воды
За колючею проводкой ночью, —
Что ни скажешь о жизни такой,
Всё не так, и не то, и всё мало —
Всё уж сказано детской рукой,
Из-под снега торчащей на скалах.
218. «Каскад зарей воспламенен…»
Каскад зарей воспламенен,
Летит с горы, гремуч и розов,
Но только ночь — смолкает он,
Жестоким схваченный морозом.
Не шевелясь висит каскад,
Оттрепетавший к полуночи,
Замерзший намертво собрат,
Он вновь с зарей бурлит, как хочет.
И всё не может долететь
До дна глубинного долины,
Он должен ночью леденеть,
Висеть, светясь клинком былинным.
Сейчас он в полдень забурлил,
Вновь хищный камень омывая,
Вот так же песен пенный пыл
Молчаньем память прерывает,
А вспомнит их — они не те,
Они в молчанье отсверкались,
Над ними тучи в высоте
Спеша, как лозунги, менялись.
219. «Он был баварец, булочник простой…»
Он был баварец, булочник простой,
И ездил к нам, любя вершины наши,
Он булки пек, а бредил высотой,
И сон его горами был украшен.
«Откуда страсть, спросите у меня,
У бедняка, чтоб в горы так стремиться…
Я слишком много пекся у огня,
Мне хочется немного охладиться».
…И крепко спит он в яме ледяной,
Сжав ледоруб, воитель темнолицый, —
Нанга-Парбат над ним стоит стеной,
Ревнивою сияя крутизной,
Отняв его у мюнхенской девицы.