Стальной корабль, железный экипаж. Воспоминания матроса немецкой подводной лодки U-505. 1941–1945 - Страница 17
Вскоре мы услышали, как носовые аппараты с шипением выпустили две торпеды, от чего подводная лодка было колыхнулась, но тут же заняла обычное горизонтальное положение. Торпеды неслись к своей цели, отстоящей от лодки на 1200 метров. Затем… вхум! Один из «угрей» угодил судну в корму, отчего оно немедленно потеряло ход. И снова бравые американские артиллеристы оставались на своих боевых постах, пока остальная команда спускала лодки и покидала подбитое судно.
Когда спасательные шлюпки отошли от тонущего судна, Лёве скомандовал всплытие, чтобы оказать помощь спасшимся. Поначалу люди в шлюпках пригнулись и даже легли на дно, полагая, вероятно, что мы откроем по ним огонь из пулеметов. Но когда они увидели, что мы не собираемся причинять им вреда, они привалились к бортам спасательных шлюпок, несколько нервничая, но явно любопытствуя насчет действий «безжалостной германской субмарины».
Мы передали лекарства и часть столь драгоценной для нас питьевой воды раненым людям в спасательных шлюпках. Наш командир, говоривший по-английски, узнал у спасшихся с парохода, что это был совершенно новый Thomas McKean водоизмещением 7400 тонн, делавший свой первый переход из Нью-Йорка в Тринидад. Подобно Seath-rush он нес на палубе около двух дюжин больших самолетов, которые все должны были быть доставлены в советский порт Баку24. Мы все неимоверно обрадовались, что эти бомбардировщики уже никогда не обрушат свой смертоносный груз на наших ребят на Восточном фронте.
Хотя Thomas McKean после попадания торпеды и приобрел значительный крен на левый борт, он упорно отказывался тонуть. Предпочтя не тратить на него еще одну торпеду, командир отдал приказ расчету нашего носового орудия потопить его артиллерийским огнем. Расчет орудия открыл огонь, целясь в ватерлинию, но из-за медленного крена судна все снаряды ложились выше. Потребовалось выпустить 80 снарядов нашего мощного 105-мм орудия, прежде чем объятое пламенем судно перевернулось килем вверх и затонуло. Ранее Лёве был артиллерийским офицером, и он явно был расстроен столь большим расходом снарядов.
Командир позволил всем свободным от вахты членам экипажа подняться на верхнюю палубу и стать свидетелями горькой драмы потопления только что спущенного на воду парохода. По иронии судьбы, это стало для большинства команды единственным зрелищем проделанной ими работы. Картина была довольно эффектной, и кто-то воспользовался случаем сделать снимок горящего судна.
Когда судно окончательно исчезло под водой, несколько бомбардировщиков, сползших с его палубы, еще продолжали держаться на поверхности воды. Лёве сказал, что мы должны убедиться, что все бомбардировщики потоплены, так что он лично открыл по ним огонь из нашей 20-мм зенитной автоматической пушки. Он объяснил это тем, что мы должны уничтожить все свидетельства потопления этого судна, чтобы нас не обнаружили, но мы заподозрили, что руки старого артиллерийского офицера просто скучали по спуску зенитного автомата. Мы, конечно, не стали лишать его этого удовольствия, потому что победа добавила еще один вымпел на наш перископ, а наш дух воспарил к небесам. Как только командир вдоволь настрелялся, мы спустились под палубу и ушли из этого района.
Спустя 50 лет после окончания войны я встретился с одним из спасшихся тогда на спасательных шлюпках с Thomas McKean на собрании ветеранов в Тампе, Флорида. Чарлз Сандерсон был одним из членов экипажа, ответственным за состояние этих двадцати пяти самолетов, отправленных в Советский Союз. Кульминацией этого вечера встречи был момент, когда он опознал себя на одной из фотографий, сделанных нами с палубы подводной лодки. Разумеется, это был молодой Сандерсон, со шляпой на голове и с веслом в руках, сидящий в одной из шлюпок, которым мы передавали помощь. Во время этой встречи не было никакой враждебности между американцами и нами, немцами. Мы уважали их отвагу и доблесть, тогда как они были благодарны за гуманное отношение и помощь выжившим. Естественно, я подарил Чарлзу копию этой фотографии, и с тех пор мы стали друзьями.
День после потопления Thomas McKean мы провели почти так же, как и предыдущий: заряжали торпедами носовые торпедные аппараты и создавали еще один победный вымпел. Ближе к вечеру мы заметили катер, бороздивший воды, где затонул Thomas McKean, очевидно подбирая спасшихся. Лёве поспешил отдалиться от катера.
В течение следующей недели мы не заметили ни одного парохода. Очевидно, наш двойной успех разогнал все суда из этой акватории. Когда мы стали прочесывать воды севернее Пуэрто-Рико, экипаж воспользовался возможностью выбраться наружу и подышать свежим воздухом. Некоторые из членов экипажа оставались на солнце слишком долго и получили болезненные солнечные ожоги.
4 июля 1942 года мы вошли в акваторию Карибского моря. Температура воды составляла 29° по Цельсию и ощущалась как теплая ванна. Условия внутри лодки становились непереносимо жаркими, особенно в дневной период. Чтобы хоть как-то отвлечься от жары, я читал захваченный с собой английский роман Джона Найтеля, но капли конденсата, падающие с потолка, так пропитали страницы книги, что она склеилась в сплошную массу. Ко всем прочим прелестям, море начало штормить. Когда мы миновали западную оконечность Карибского моря, погода ухудшилась еще больше. Теперь мы чувствовали себя как участники американского родео на гигантских волнах, то поднимающих нас к небу, то опускающих в пропасть. Волнение достигало шести с половиной баллов. Лёве радировал в штаб флотилии, что он переходит ближе к южноамериканскому побережью, чтобы перехватывать суда, идущие через Панамский канал.
Когда мы приблизились к побережью Колумбии, активность вражеской авиации многократно возросла, но мы все равно никак не могли встретить хотя бы одно коммерческое судно. На второй неделе июля воздушные тревоги стали столь частыми, что мы даже не могли оставаться на поверхности достаточно долго, чтобы полностью зарядить сжатым воздухом баллоны высокого давления. Постоянные тревоги крайне отрицательно действовали на экипаж, поскольку мы были практически лишены полноценного сна. Я отчетливо помню, что мне как-то раз снился прекрасный сон, в котором фигурировала Жанетта, когда меня разбудила очередная тревога. Я сразу же проснулся, и мой чудесный сон тут же сменился душной и вонючей атмосферой нашего существования. Мне хотелось рыдать от разочарования. Тревога была объявлена потому, что мы начали было преследование цели, но наша добыча исчезла в начавшейся грозе, так что тревога оказалась напрасной.
Изматывающая тело и душу рутина гроз и воздушных тревог продолжалась еще более двух недель. Даже ночные часы не могли защитить нас от вражеских стервятников, постоянно стерегущих небо над нашими головами. Теплые моря отличаются частой флюоресценцией воды из-за множества микроорганизмов, делавших видимыми наш путь даже под водой за много миль с воздуха.
Ситуация еще больше ухудшилась после появления американских летающих лодок Consolidated25, которые каким-то образом имели возможность обнаруживать нас в полной темноте, даже без фосфоресценции. Быстрота и точность, с которой эти летающие лодки были способны обнаружить нас, вызвали у нас подозрения, что эти вражеские самолеты были оборудованы самолетными радарами. Несколько раз глубокой ночью мы были ошеломлены внезапно расцветшим над нами цветком осветительной авиабомбы, превратившим ночь в яркий день. Когда такое случалось, у нас оставалось несколько секунд на экстренное погружение, прежде чем самолет разворачивался для захода на бомбежку. Пару раз они чуть было не потопили нас своими авиационными и глубинными бомбами. Со временем мы должны были бы стать экспертами по уклонению от налетов береговой авиации, но в результате постоянного напряжения и позорных пряток наше настроение и здоровье стали значительно ухудшаться.
